Эллиот продолжил суетиться - черные ботинки переступали, будто в странном танце.
Он стал весьма рассеян - то ли после эмоциональной вспышки, то ли понимая, что так ничего и не добьется - и пусто замолчал, грузно опираясь о плечо Джокера.
Его тяжелая подошва топтала развороченный им ворох чужого-личного - осиротевших без своего ящика мелочей, усеивающих пол - и от этой суматохи под белым носовым платком, украшенным бурыми пятнами крови, показался бочок раздавленной капсулы.
Тот чертов токсин - Брюс заставил себя не смотреть на него - и все разом изменилось.
У убийства, прежде не имеющего никаких признаков, кроме искушения, оказалось еще два лица, не меньше: бессмысленное, тягостное безумие, отчаяние мести и легкое, прозрачное крыло надежды.
========== Глава 112. ==========
В Готэме стало очень тихо - неудивительно, скорее всего время вообще остановилось - и только два взгляда остались оживленными, не поддались этой небывалой заморозке: внимательный медный, добившийся своего в безраздельном владении волей героя, и вороний пистолета - круглое дуло, редко косящее в сторону, пока невиновное хотя бы в одной беде.
Чертов токсин! Они уже некоторое время находились в отравленной среде. Но на самом ли деле? Брюс неоднократно - невзначай и специально - пробовал на себе и поделки Пугала, и другие яды, и только этот экземпляр из-за его нервных в последнее время будней проскочил мимо лаборатории и полевых испытаний. Опять облажался…
Но эффекта от него не было. Эллиот все так же трясся в гневе, обнажив идеальный фарфор своих дорогих зубов, Джокер все так же беззвучно хохотал, клыково приветствуя его и свое, общее разочарование. Это было глупо, но некоторые вещи Брюс терпеть долго не мог - уникальное озарение для него как тщеславной жертвы и аскета-инквизитора - поэтому поспешно раскрыл рот, облизывая пересохшие губы, чтобы хоть как-то предупредить чертового достойного всех этих усилий клоуна:
“Трефовый валет!” - с усилием просипел он на ходу состряпанный ребус для посвященных, не замечая сразу, что больше не может говорить. Подался назад, обескураженный, наверняка стыдно нелепый, будто молодая немецкая овчарка.
Он попытался снова, криво мучая рот, но так же безрезультатно, и теперь было не время думать о том, насколько глупо он выглядит.
И так ничего и не происходило - возможно потому, что он задержал дыхание, пытливо высматривая изменения в белом, злом лице, разом забыв о том, куда на самом деле стоило смотреть.
Его обдало льдом то ли страха, то ли радости, кислород кончался, увесистый комок рефлекса задавил гортань, и он распахнул легкие, широко хватая отравленный воздух.
Когда он вздохнул снова - ничего, и следующий, смелый вздох ничего не принес. Вдыхая еще глубже, равнодушный к себе, он осторожно осмотрел свои намерения снова, как делал уже сотню раз за текущий, издыхающий в последних минутах час: сохранить Джеку жизнь, даже если придется попрать его достоинство.
Все еще ничего - Джонатан Крейн, выходит, тоже умеет шутить - какое интересное открытие…
Джокер, если и понял его пантомиму, ничем это не выдал, и только внимательно следил за ним сквозь полуприкрытые веки - оттого, наверное, повинуясь ответному взгляду, по его белой, напряженной шее жабрами рассыпались симметричные щели ран - красных, но обескровленных - и исчезли, в миг зарастая.
Его обнаженное тело впервые за это ночное падение взволновало Брюса - волна жара залила лицо и не хотела отступать - по щеке, от слезного протока, по извилистому маршруту скорби потекла горячая, жирная капля пота, и он слизнул ее, зудящую, чтобы не отвлекала.
Ничего - и он возненавидел себя прежде, чем смог что-то поделать с этим, и это было стыдным секретом: лишь одна эмоция была его ответом что на уколы, что на ласки судьбы. Угрюмый, он отворачивался от теплой ладони, которой не заслужил; задетый, он бил прежде, чем получал пощечину. И что теперь? Он мог продолжить молить о пощаде, и это опять выглядело бы как бессильные проклятия, угрозы и требования.
И это будет стоить жизни… кому угодно. Кому-то.
Тело о чем-то просило - как минимум, вырвать вражью трахею зубами - но безмерная черная тоска, свалившаяся ему на плечи, еще спасала его: то чувство, что неминуемо настигает человека от осознания потери по своей вине. Он не помнил, чтобы что-то терял, только что-то красное на голом-белом еще стояло перед глазами - хорошо, что это видение быстро растаяло.
Жар наконец начал убивать его - ломал кости, сдирал кожу у него со спины, изъеденной кислотой испарины.
Рука Эллиота задрожала, но Брюс этого не заметил; мимо его внимания прошли и поблескивающие медные стрелы, отпускаемые в его сторону, такие незаметные, что казались почти анонимными. Да чего уж там, он ненавидел обоих… черного злодея, злодея белого… Но что бы он мог сделать, имей возможность… дай себе волю…
