Твой дневник мёртв с четвертого марта,как и дом, в чьих окошках ни зги.Как прокуренный тамбур плацкарта,где, себя не найдя от тоски,я звонила тебе, проезжаяпетербургских окраин леса,и большая была пребольшаянаша ночь, что длиной в полчаса.У тебя есть веселые детки.Ты их учишь ча-ща и жи-ши.Понарошечку, исподволь, редко,ненадолго, чуть-чуть, но пишимне о том, кто пятерку получит,кто четверку, а кто и трояк,расскажи, чем они меня лучше,почему я совсем не твоя.Отчего мне тебя, как коросту,ноготочком с души не содрать?Не придуман такой патерностер,чтоб тебе предо мной замирать.И всесильный Васильевский островсупротив меня выставил ратьтех, кому так легко и так простоприходить на него умирать.Ты живешь на какой-то из линийто ли острова, то ли руки,хироманта они разозлили, —я и жизни живу вопреки!Мне не стыдно уже больше годагнать, вертеть, ненавидеть, терпеть,и с какого такого глаголая пишу и живу – о тебе?Я – плохая любовница, милый.Оттого, что в ночи я стоюпод окном, и глаза устремилав непроглядную темень твою!Я – хорошая смерть, мой хороший.Домотканой, посконной, босойя по каждой брожу из дорожекс перерезанной рыжей косой.По тебе я обрезала косы,нить с тобою обрезать забыв.Тоскоглазый, печальноволосый!Мне ль свое деревцо – на гробы,на лохань, на последнюю парту?Исковеркай меня! Искорёжь!Твой дневник мёртв с четвертого марта,ты во мне – никогда не умрешь.<p>Миллениум</p>
