– Евгений Леонидыч, ну что? ЗПР?
Психиатр погладил бородку и ответил:
– Да. Составите малый протокол?
Для постановки диагноза использовались методики по федеральному образовательному госстандарту (хотя на деле можно было использовать всё, что хочешь, кроме чего-нибудь суперэкстремального – типа, пожалуйста, не надо класть детей в гроб, чтобы заговорили, да, и такое бывает). После итоговый диагноз обсуждался всей комиссией, выносился психиатром (Евгением Леонидовичем, очки с бородой), и все подписывали документы. Главная подпись ставилась председателем – воспитателем, педагогом, сегодня – Мариной Валентиновной, здравствуйте.
– Да. Я вам занесу, – ответила та и сделала какие-то пометки у себя в записях. – Напишете тогда потом направление?
– Угу-угу, всё подготовлю, – ответил психиатр. Направлениями заведовал он, требовались постановления врача.
Настя слушала их, со всем согласная. У комиссии редко случались споры. Она перелистывала свой блокнот и пробегалась по законспектированным, законсервированным наблюдениям. Обдумывала, что из этого ей нужно будет переписать в заключение – ответы ребенка, показания родителей, собственное мнение – мнение логопеда-дефектолога.
Школы для детей с умственной отсталостью называли школами восьмого вида.
Только что комиссия завершила диагностику очередного ребенка, направленного к ним другой комиссией. Задержка психического развития. Евгений Леонидович напишет направление в школу седьмого вида. С ЗПР учатся там. Настя всё это вспоминала, освежала. Освежевала старую себя, чтобы добраться до еще более старой себя, ее привычек и наработок.
– Ну что, расходимся? – подытожил Евгений Леонидович. – На сегодня больше ничего нет.
Все встали. Настя остановила воспитателя, пожилую женщину, – легонько взяла за локоть. Не спеша они вместе вышли в коридор. Настя начала:
– Марин. У меня сейчас будет угадай кто?
– Что угадывать-то, – улыбнулась тяжеловесная, но дружелюбная Марина. – Я уже знаю всё.
– Ну да. Вот… Он же у тебя учится, я хотела спросить, надо ли мне знать о чем-то? Может, что-то было за это время?
– Да что, да нет вроде бы. Всё то же самое.
– Ну. Вообще ничего?
– Да вообще, Насть. Понимаешь, он же еще закрытый такой. Ничего не поймешь. Но он всё еще самый способный из пятнадцати, – классы в коррекционных школах обычно малокомплектные.
– Шестнадцать же было, нет?
– Ой, там такая история, даже не спрашивай. Родителей – в тюрьму, а ее – в интернат.
– Ужас какой!
– Давно уже было.
– Ох… Понятно. Ну, ладно. Как ты вообще?
– Да нормально. Помнишь, Витя ипотеку брал?
– …
– Сын мой. С невесткой.
– А, да, конечно. Как он?
– Давно еще брал. Скоро выплатит, представляешь! Нарадоваться не могу. С деньгами получше будет, может, и внуков увижу.
Настя поздравила воспитательницу и пошла к себе, подготовиться.
Раскладывала бумаги. Даже волновалась.
Как быстро учишься не волноваться перед первой встречей с ребенком или его родителями, или опекунами? Когда Настя только начинала, у нее на это ушло месяца три-четыре. Сейчас же ее охватил легкий мандраж только перед встречей с одним из детей.
В дверь постучали, Дима вошел. Они стояли друг напротив друга, только вдвоем: Наташа была на своем тестировании, а Оля куда-то отлучилась[17].
– Ну что ж, привет, Дима. Давай сядем?
Поздоровался.
– Я снова с вами? С вами тесты?
– Да. – Настя улыбнулась и в этой улыбке распахнулась вся. – Да.
