Но Хамида на раскопках не было. В то утро он не явился на работу, остальные рабочие уверяли, что не видели его.
- Ну, что я вам говорила? - воскликнула я. - Сбежал! Разве это не доказывает его вину?!
- Это доказывает лишь то, что Хамида здесь нет, - желчно ответил Эмерсон. - Возможно, прощелыга достиг своей цели, в чем бы она ни заключалась, и убрался восвояси. Тем лучше. Можно спокойно продолжать работу.
- Но, Эмерсон...
Он погрозил мне пальцем:
- Работа, Пибоди, работа! Тебе это слово знакомо? Я знаю, наша деятельность в этой дыре нагоняет на тебя скуку, ты жаждешь пирамид и с насмешкой относишься к кладбищам, особенно римским...
- Эмерсон, я никогда не говорила...
- Зато думала!
- Если и так, то не я одна.
Эмерсон обнял меня за плечи, не обращая внимания на рабочих, и тихо пробормотал:
- Ты как всегда права, дорогая моя Пибоди. Я тоже считаю наши нынешние раскопки смертельной скукой. И вымещаю на тебе свое дурное настроение.
- Может, займемся здешними пирамидами, Эмерсон? Пусть они неказистые, зато наши.
- Ты знаешь мою методику, Пибоди. Все надо делать последовательно. Долг прежде всего, и меня не отвлечет сладостный зов... этих... гм... пирамид.
5
В течение следующих нескольких дней казалось, что надежды Эмерсона по поводу Хамида оправдаются. В нашем лагере, как и в деревне, царили тишь да гладь. На миссионеров больше не нападали, на нашу собственность не покушались. И даже когда с моего языка случайно сорвались слова "ящик с мумией", Эмерсон лишь слегка передернулся, но до обещанного апоплексического удара дело не дошло.
Я позволила любимому супругу наслаждаться иллюзорным покоем, но сама-то прекрасно знала, что этот обманчивый мир продлится недолго. Интуиция подсказывала: спокоен лишь тоненький слой над бушующим котлом страстей, которые рано или поздно вырвутся наружу.
Мысль позволить Рамсесу вести собственные раскопки оказалась удивительно удачной. Каждое утро я готовила для него увесистый сверток с едой, и он пропадал в пустыне целыми днями, возвращаясь точно к чаю. Голодный и довольный. Однако как-то раз он задержался, и я уже собиралась послать за ним, когда углядела вдали маленькую фигурку.
Рамсес торопливо крался вдоль монастырской стены. К груди он прижимал какой-то предмет, завернутый в куртку. Ничего хорошего эта таинственность не сулила.
- Рамсес!
Он стремительно юркнул в свою комнату, но через несколько секунд появился как ни в чем не бывало. Куртка была на нем, правда наизнанку.
- Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не снимал куртку в пустыне?
- Много раз, мамочка.
- Что у тебя там?
- Находка с раскопок, мама.
- Можно взглянуть?
- Я предпочел бы не показывать, мамочка... пока.
Настоять мне не дал Эмерсон.
- Одну минуту, Пибоди. - Он наклонился к моему уху. - Рамсес хочет сделать нам сюрприз. Ты же не станешь разочаровывать нашего мальчика, правда?
Как сказать. Сюрпризы бывают всякие, а когда речь идет о Рамсесе, в основном неприятные.
С блаженной улыбкой Эмерсон снова зашипел мне на ухо:
- Наверняка собирает черепки и свои любимые кости. Так что приготовься радостно восклицать и восторгаться всякой трухой.
- Ладно, чему быть, того не миновать.
Наш довольный отпрыск скрылся в своей комнате.
Что бы ни обнаружил Рамсес, вряд ли его находки были скуднее наших. Мы нашли небольшое семенное кладбище, относящееся к Четвертой или Пятой династии фараонов, но в скромных маленьких гробницах не было ни одного примечательного предмета, а мумии из-за влажной почвы превратились в комья глины. Словом, ужасная скука.
К счастью, это нудное спокойствие продолжалось недолго. Первый признак новой вспышки насилия был довольно невинным.
Мы с Эмерсоном сидели в гостиной после непритязательного ужина. Он делал записи в журнале, а я собирала из черепков свою одиннадцатую римскую амфору. Честно говоря, амфоры у меня всегда вызывают зевоту. Вот я и зевала над черепками. Рамсес в своей комнате был погружен в какое-то таинственное и наверняка предосудительное занятие. Джон терзал Писание. Львенок охотился за моими ногами, в качестве трофея ему неизменно доставались тапочки. Поскольку одну он уже благополучно сгрыз, я решила отдать ему на растерзание и другую. Бастет лежала на столе рядом с бумагами Эмерсона, глаза ее превратились в щелочки, а мерное мурлыканье тихим эхом разносилось по комнате. Словом, наше семейство погрязло в трясине бездействия и умиротворенности. Отвратительное состояние.
Я зевнула в очередной раз, потянулась и сказала:
- Пожалуй, съезжу-ка я в Каир.
Эмерсон отложил перо:
- Так я и знал! Пибоди, я запрещаю тебе шляться по базарам, выискивая убийцу. До сих пор все шло спокойно, и я не собираюсь...
- Не понимаю, что это тебе взбрело в голову. Мне надо сделать покупки, только и всего. Между прочим, посмотри на мои домашние туфли. Видишь, во что они превратились? Да и запасы висмута кончаются. Такое впечатление, что все до единого страдают желудочными коликами.
- Если бы ты так щедро не пичкала всех подряд этим мерзким зельем, оно бы никогда не закончилось.
