Мирка за что-то пропесочивала Борьку и стукала его по колену кулаком. Борька вроде бы в припадке хохоча корчился и беззвучно кривил рот. Люська, чуть откинувшись, сурово смотрела в небо. Томка, бочком пристроившись позади нее, переплетала Люськины косы и с улыбкой что-то нашептывала ей на ухо. Генка, отодвинувшись от егозливого Борьки, смирнехонько помалкивал. Сердито-скучная Нинка стояла внизу, переминаясь с ноги на ногу и сцепив за спиной худые руки, стояла, как растерянный дирижер перед разболтанным оркестром.
- Вот он! - обрадованно указал на меня Борька. - Ругай его, он виноват.
- В чем? - спросил я, перехватив мимолетный Томкин взгляд.
- А! - поморщилась Мирка. - С кем бы добрым говорить, а с вами!.. Сдрейфили, да, выступать?.. Слабаки!.. А пацаны еще!.. Ладно, обойдемся! Вот завтра увидите, на что способны одни девчонки.
- А Генка-то, - напомнил Борька. - Наш кадр!
- Фиг он ваш! - В воздухе между мной и Борькой стрижом мелькнул кукиш. - Вам до Генки ого-го!.. Ладно. Давай, Нин!
Нинка, хлопнув в ладоши и сразу повеселев, объявила, что она садовник. Это означало, что все прочие - цветы, которым нужно срочно попридумывать названия. Выбрать цветок - штука серьезная, и все притихли.
Первым встрепенулся Генка. Взметнув руку, как в школе за партой, и даже привскочив, он торопливо, точно его могут перехватить, выпалил:
- Колокольчик!.. Я колокольчик!
- Правильно, - поддержал его Борька. - Ты у нас, Генк, человек хороший, и цветок у тебя хороший, любить будут - заойкаешься, а я лопух, представился он - попробуйте, мол, влюбиться.
- Лопух не цветок, - заметила Нинка.
- В саду все растет, - отпарировал Борька, и Нинка только презрительно дернула губами, дескать, как хочешь, но уж любви моей не жди.
- Астра, - выдохнула Люська, все еще глядя в небо.
Прикинув так и сяк, я пророкотал:
- Рододендрон!
На меня глянули почтительно-удивленно. Томка даже перестала плести и склонила голову к плечу. Знай наших - и завлеку, и озадачу.
Славка кусал-кусал ногти и брякнул:
- Флокс.
Мы с Борькой так и повалились на спины. Этот кит, мамонт, баобаб флокс, видите ли! Ой, мама, воды!.. Мирка, ширнув Борьку локтем и прицелясь одним глазом куда-то в огороды, крикнула:
- Настурция!
- Настырция ты, а не настурция, - поправил Борька.
- Я те дам, лопушина!
А я гадал, кем же будет Томка: мальвой, бегонией, орхидеей или каким-то неведомым цветком, и не знал еще, влюбляться мне в нее при всех или нет. Игра игрой - да мы-то не игрушечные. Влюбляться, - значит, опять выказывать себя, а не влюбляться - ну как это не влюбляться, когда само влюбляется... Как будто чувствуя мои метания, Томка медлила, все плетя и плетя Люськину косу, пока, наконец, садовничиха не подхлестнула:
- Том, а ты кто?
- Никто пока. Доплету вот...
- Господи, потом доплетешь!.. Люська, да отбери ты у нее косы!
- Все равно не хочу, - упрямо сказала Томка и надулась.
- Вечно она с фокусами! - фыркнула Нинка и начала со злым подвывом: Я садовником родился, не на шутку рассердился, все цветы мне надоели, кроме... Колокольчика.
Генка ойкнул - и пошло... Сперва влюблялись робко и с раздумьями, потом поднаторели, и любовь вовсю закружилась, зазвенела на крыльце. Больше всех доставалось Лопуху, только Нинка так и не признала его. А Флокс неожиданно как зарядил - Настурция да Настурция, так и жал - я, видно, чересчур повлиял на него. Меня особо не баловали, да мне и не игралось без Томки, хоть я и хорохорился. Нет, Томка не ушла, она так же сидела за Люськой, обняв ее за плечи, и часто переглядывалась со мной, но все мы были цветами, все мы были в том далеком, сказочном саду, а она была тут, вот на этом занозистом крыльце. И это разделяло нас страшнее, чем если бы она улетела на луну. А я хотел быть с ней в одном мире, и, когда Настурция в очередной раз призналась, что влюблена в зануду-Рододендрона, я завопил:
- Никого не люблю!.. Где солнце?
Все шумно схлынули с крыльца, запотягивались и завертелись.
Солнце опускалось за вокзал. На наших глазах исчезла его малиновая макушка, и прохладный воздух, до сих пор таившийся в огородной зелени, потянул-потянул сквозь планки забора и потек по двору, как по каналу. Настало время наших пряток.
- Чур, считаю! - крикнул я, и тотчас образовался круг.
Считал я ловко, водящего выбирал заранее и почти никогда не ошибался.
Ули-дули, доф,
Кинди-лада, коф,
Кофе-лада,
Кинди-лада,
Ули-дули-доф,
быстро отмолотил я несколько раз, и Генка, не успев сообразить, что к чему, отправился к сарайчику водить.
Кинулись кто куда. Я - на улицу. У ворот оглянулся - Томка бежала следом. Бегала она плохо, как-то боком и тяжело, как будто не воздух, а воду рассекала. Я схватил ее за руку, и мы свернули в палисадник, где было уже совсем сумрачно. Проскочили один палисадник и в конце второго спрятались под акацией, под которой днем метали ножичек.
- Ну вот, тут нас нескоро найдут, - уверил я, зябко ежась от радости, что остался, наконец, один на один с Томкой. - А если не вылезем, то вообще... Удобно, Том?
- Ага, - ответила она, еле переводя дыхание.
