- Да что ты понимаешь? - возмутился Борька и тут же снисходительно объяснил: - Вообще-то у тебя, Гусь, мелкие черты лица, трудно рисовать. Вот погоди, Славку нарисую - увидишь. У него морда здоровая - хорошо измерять.
- Он тебе измерит!.. Ну, ладно, Боб, спасибо и за это! - сказал я миролюбиво и сунул альбом в стол.
Борька, сияя, подхватил листовку и с хрустом тряхнул ее. Черные стихи, красная рожа - замечательно, но чего-то тут не хватало.
- А подпись-то? - спохватился я. - Подписи нет!.. Слушай, Боб, подпиши "СЧ"!
- Сыч?.. Это что, твой псевдоним?
- Не сыч, а просто "СЧ", то есть "Союз Четырех"!
- Каких четырех?.. А-а, ты вон о чем! Давай!.. Союз так союз! Четырех так четырех!
И внизу на границе стихов и рисунка Борька крупно вывел две красные буквы - СЧ. Теперь в листовке было все: кто, кого и зачем - хоть на выставку! Мы взяли кнопки и, не заскакивая к Афонину, который собирался сегодня в больницу лечить зубы, побежали к Юркиному дому.
Листовку прикололи к забору с уличной стороны. Выглядела она захватывающе! Повертевшись вокруг да около и повосторгавшись, мы убежали, потирая руки и покрякивая от нетерпения. Было такое чувство, словно мы поставили жерлицу на щуку и теперь осталось только ждать, когда она попадется. Сперва казалось, что щука шастает рядом и хапнет живца, едва мы уйдем, но минут через пятнадцать "жерлица" была еще не тронутой, и мы поняли, что все на так-то просто.
Второй раз мы не проверяли дольше, но и здесь листовка уцелела, лишь возле нее мы застали старика с тростью и в очках, надвинутых на лоб.
- Что, дедушка? - спросил я.
- Смотрю вот, - бодро ответил он. - Думал, какого пьяницу продернули, а тут непонятно кого... Но тоже, видать, хорош, раз публично повесили.
- Хорош! - сказал Борька.
Приближалось обеденное время, когда Борьке нужно было ехать обедать к отцу в мастерскую, а мне - разогревать приготовленную мамой еще с вечера еду, и я спросил:
- Дедушка, у вас есть часы?
- Часы? - удивился дед. - К-к-какие часы?
- Да любые, лишь бы время. Ручные.
Старик опустил очки, тревожно глянул на нас, на пустынный тротуар и робко ответил:
- Ручных н-нету.
- Ну, карманные - все равно.
Неожиданно старик попятился, оборонительно подняв трость и бормоча:
- Карманные?.. А з-зачем карманные?.. Карманные д-дома, - он попятился до угла палисадника и, осмелев, крикнул оттуда: - Я вам покажу часы, шпана этакая! Я вам дам время! - И стремительно заковылял прочь.
- Псих! - фыркнул Борька.
- Не псих, а опытный. Видать, на каких-то мымр натыкался... Собаки, даже взрослые шарахаются от них. Виси, виси! - пригрозил я портрету.
Время мы узнали у парочки, которая остановилась у куста, лезшего через забор, поболтать. Было без десяти час, и, охнув, мы бросились по своим делам.
За обедом я много и громко пустомелил, суетился, все подавал маме и отцу, наливал им чаю из самовара, а перед глазами так и маячил Блин: вот он натыкается на листовку, узнает себя, надвигает кепку на брови, читает и с рыком, садя занозы под ногти, сдирает вдруг ватман с шершавого забора!.. Родители уже наелись и ушли, а я, расфантазировавшись, доканчивал только тефтели. Потом чай швырк-швырк - скорей!
Стукнула дверь. Я оглянулся и обмер - Юрка Бобкин.
- Ты один? - нахально спросил он.
- Один, - пораженно ответил я.
Он кому-то хозяйски махнул рукой, и в сени со стуком ввалились Блин, Кока-Кола и Дыба. Дверь они заперли на крючок. Разжав челюсти, но не размыкая губ, так что недожеванная баранка повисла у меня во рту в состоянии невесомости, я поднялся и стал шарить позади себя, почему-то решив, что табуретка приклеилась к штанам.
Не столько задирая голову, сколько изгибаясь сам, Блин осмотрел нашу странную раздевалку, со сплетением труб у потолка, с толстым канализационным стояком, и по плечи высунулся в кухню, держа одну руку за спиной.
- Подкрепляешься? - спросил он, оглядывая кухню.
Я принялся медленно дожевывать баранку, бешено ища спасение. На улицу сквозь них не пробиться; в туалет не заскочить - он на защелке и открывается наружу, пока возишься - схватят; орать и звать на помощь стыдно, да если кто и придет - заперто. Значит, все - исколотят так, что никакая больница не примет, как и грозил Юрка.
Блин вдруг увидел свое отражение в самоваре, который стоял на столе сразу за косяком, осклабился и даже прихорошился, поправив кепку.
- Шик моде-ерн! - довольно протянул он, перекидывая на меня еще теплый взгляд. - Не бойся, Гусь, бить не будем, если, конечно, договоримся по-джентльменски.
С арбузной улыбкой он вывел из-за спины руку. В руке была свернутая трубочкой листовка. Я вздрогнул, значит, вон почему они явились, значит, все шло так, как я и воображал. Не воображал, а прямо по телевизору смотрел. Но почему ко мне?
- Твоя работа? - спросил Блин, сбросив улыбку и резко расправив ватман.
- Что?
- Вот это! - Он тряхнул листовку.
- Что это?.. Там много.
- А-а, уточняешь? Не один, значит, трудился?.. Ну, стихи - твои?
- Его-его! - крикнул Юрка. - Я знаю, только он пишет стихи!
- Замолчь... Твои?
- Мои.
- А рисунок?
Я чуть помедлил и сказал:
- Тоже мой.
- А это что внизу, что за "СЧ"?
