В начале сентября 2000 года я получил новое назначение — пост штабного офицера в Управлении военно-морского флота в Плимуте. В первые три недели сложности «стратегического управления личным составом» выглядели слишком пугающими, чтобы я смог хоть как-то в них разобраться. После одного особенно головоломного утра я отправился, чтобы проветрить мозги, на пробежку. День выдался влажный и ветреный, и, помню, я нарочно запрыгивал во все лужи, какие попадались мне в порту. У меня немного побаливало между лопатками, но я не придал этому значения. Приняв душ, я вернулся в кабинет. Я сидел за письменным столом, глядя на забитый цифрами экран компьютера, и вдруг почувствовал, что у меня немеет левая нога. Я решил, что просто сижу в неудобной позе, встал, прошелся по кабинету и сел снова. Но тут стала отниматься нога правая. Потом онемение начало охватывать все тело, да и со зрением стало твориться нечто странное.
Ко времени, когда меня доставили в госпиталь, я был, по сути дела, парализован от поясницы и ниже, а в спине и в голове пульсировала боль. В травматологическом отделении поначалу сказали, что у меня сломан позвоночник. Я усомнился в этом, поскольку все началось, когда я просто-напросто сидел на стуле, и вскоре рентген мои слова подтвердил. Потом ноги стало сводить судорогой. Что-то давило на мой спинной мозг, нарушая работу нервной системы. Если это опухоль, придется делать операцию, и немедленно. Это уже звучало серьезно. Во второй раз за пару месяцев я позвонил отцу и попросил его придумать для матери какое-нибудь утешительное вранье, чтобы она не очень волновалась. Анна, и сама знакомая с повреждениями спины не понаслышке, делала все, чтобы успокоить меня.
Всю ночь я пролежал на госпитальной койке без сна. Странно, что моя удачливость иссякла именно таким образом. Я развлекался, представляя, как колдуны Сьерра-Леоне втыкают иголки в изображающую меня фигурку.
На следующее утро английские врачи принялись колоть меня иголками по-настоящему. Они проверяли утрату чувствительности — ниже пояса я не ощущал ничего. Мною занимался один из лучших невропатологов страны, похоже, однако, что наиболее изощренный метод проверки повреждений нервной системы состоял в том, чтобы втыкать мне в задницу иглу и смотреть, не поморщусь ли я. Я не морщился.
В течение следующих недель врачи провели десятки обследований: опять рентген, анализы крови, поясничные пункции и снова иглы. Образцы моей крови и спинномозговой жидкости рассылались по лабораториям всей страны, включая Школу тропической медицины и даже Портон-Даун — британский исследовательский центр биологического оружия. Врачи одну за другой исключали возможные причины моих симптомов: перелом позвоночника, менингит, туберкулез, раковую опухоль, синдром Гиллена-Барре, рассеянный склероз и СПИД.
В конце концов они пришли к заключению, что я привез с собой из Сьерра-Леоне ненужный мне сувенир — тропический вирус. Он породил разбухание спинного мозга, которое в свой черед повредило нервную систему — заболевание, именуемое вирусно инициированным острым поперечным миелитом. Было ли это связано с чем-то съеденным или выпитым мной, с укусом или же с крысами, с которыми я делил кров в Макени, я, скорее всего, так никогда и не узнаю.
Через несколько дней судороги в ногах стихли настолько, что Анна смогла катать меня в кресле по госпиталю, мне же больше всего на свете хотелось покинуть госпиталь и вернуться домой. Врачи сказали, что выпишут меня, когда я смогу самостоятельно добираться до туалета. После недельных упражнений с костылями я этот путь осилил, однако те несколько метров дались мне с бо́льшим трудом, чем десятки километров в джунглях Сьерра-Леоне. В конце концов мой организм справился с вирусом самостоятельно, однако нервная система оказалась сильно поврежденной.
Год спустя у меня было состояние как после инсульта. Особенно слабой была левая нога, да и обеих ног от колена и ниже я почти не чувствовал. Каждое утро я просыпался с таким чувством, точно мои ноги опущены в ведро, наполненное ледяной водой. По временам их поражала неуправляемая дрожь. Мне сказали, что эти симптомы могут постепенно сойти на нет, но некоторые из повреждений останутся навсегда. С физической стороной заболевания я справиться мог, однако исследования показали, что вирус поразил и мой головной мозг. Сообщение о том, что он претерпел незначительный, но все же ущерб, помогло объяснить утрату краткосрочной памяти, ослабление способности сосредоточиться и мучившую меня бессонницу. Все это было плоховатой исходной точкой для получения ученой степени, на которую я нацелился! И это подрывало во мне веру в мои силы.
