Дворфийка тяжёлым шагом направилась к двери, а Алисандер остался стоять у мирно лежащей в постели девчонки. В такие моменты — да, она казалась не таким уж плохим человеком. Если бы только позавчерашним вечером он не видел её валяющейся во дворе с вывернутой наружу маткой и этот образ всё время перед ним бы не всплывал.
— Э-эээй… — Протянула Лиза, с видимым трудом приоткрывая один глаз. — Я пееневнитяла, и… сейтяс спать хотю, но… Если хотес — я могу лаздвинуть ноги, но только ты сам остальное сделай…
— Видит Айис, я уже поверил, что ты можешь быть человеком. Но я ошибся.
Но до того, как и он вышел из комнаты, оставив ехидну в одиночестве, она всё же привстала на локтях, покуда одеяло не свалилось с её груди, обнажив… ну, розовенькие сосочки девушки на фоне этих её едва различимых припухлостей. Но сделано это было, несмотря на то, что прикрываться она не стала, всё-таки не специально — не это было целью.
— П-постой, Али… Алибастел?
— Что? Кто?.. Это опять ваша глупая шутка? Моё имя — Алисандер. Или вы его не запомнили?
— Это, нуу… Я сильно, сильно извиняюсь, но… я сделала осыбку…
Девушка постаралась слезть с постели — спать ей после двойной дозы капель, может быть, и хотелось, но не настолько же, чтобы с ног прямо валиться? Однако же мужчина сам остановил её до того, как она спрыгнула на пол, оставив сидеть на краю кровати… В одних лишь белых трусишках. И пухленьким, округляющимся животиком, упирающимся в мягкие ляжки. С совсем неглубокой овальной ямочкой пупка… И невольно, но Алисандер сглотнул, глядя на это зрелище и ощущая то, как в штанах его что-то зашевелилось.
— Больсую осыбку… Я знаю, я не особо умная, но позалуста! У-умоляю… Но мне надо будет где-то спъятаться, закъыться, и… вы мозэте носить мне еду? А то я боюсь, сто сколо, навенное, ходить не смогу, и… Я буду хоосэй ехидной, тесно… Если деньги нада — я могу дать! Сто угодно!
— Ваш отец достойно мне платит. — Ответил ей он. И поспешным шагом вышел из комнаты.
Его хозяйка была целиком соткана из противоречий — и где-то там, под слоем всей этой грязи, находилась добрая и, возможно, даже хорошая личность. Но насколько же глубоко закопанная…
Время шло. И как она и предсказывала — с каждым днём, ходить ей становилось всё сложнее. Живот рос очень быстро — и уже на пятый день он увеличился до таких размеров, каких достигает за десять в том случае, если носит в себе от обычных людей. Причём не одного за раз, а, как это частенько с ней бывает, двойню, набрав лишний десяток килограмм веса. Но это только за пять, а ведь если в ней на самом деле росло потомство от коней, то это не было даже половиной срока!
И хотя отца не было дома, а потому он не мог воочию видеть её позор — перед слугами ей было очень стыдно. Они косились на неё и шептались — знали, что она вот только недавно ещё родила, и вот — опять ходит пузатая. Потому Шаос приняла решение уединиться где-нибудь там, где она не станет лишний раз мозолить всем глаза, и тихо, спокойно выносит потомство. Особенно с учётом того, что в этот раз её ждало тяжкое испытание. А про последующие роды вообще думать хотелось не многим более, чем… чем о том, случилось с Никифием. Хотя не думать об этом ей было сложно — то самое подходящее для уединения место оказалось найдено в полупустых конюшнях, в самом дальнем конце зала, где у незадачливого парня когда-то была оборудована коморка. И пусть оттуда вынесли всё его имущество, взамен принеся несколько книг, мягкий матрас, набор одеял и всякие там тазики с водой (и даже небольшую деревянную ванну) — не думать о нём во время долгих вечеров было невозможно. Но хотя бы спать ей хотелось много… Ибо потомство, даже с хорошим и обильным питанием, стремительно пило из неё соки.
А когда на седьмой день она набрала ещё пятнадцать килограмм массы и у неё стала проявляться лёгкая одышка даже после самого простецкого перемещения — это помогало затуманивать мозг, тем самым отвлекаясь от размышлений…
К десятому же дню суммарный её вес достиг примерно семидесяти килограмм… Что без учёта её родных девятнадцати говорило о том, что внутри себя она носила две с половиной кратности своей массы. Её живот был поистине огромен — и да, она бы легко поместилась в нём самостоятельно. Да что там, возможно — что даже две! И двигаться она уже совсем не могла, если только бочком переползти с места на место, подобно какой-нибудь там гусеничке. И одышка не прекращалась… Её больное сердце работало за пределами, качая напитанную кислородом кровь в том числе и через пуповины растущих в ней детей… Да, сомневаться в том, что она несла в себе что-то ещё, помимо одного жеребёнка, было нельзя… Но время, что ни говори, в этом сладком бреду текло быстро. И не давало особой возможности ни о чём думать.
