Покуда врач колебался, Айхьель быстро обошел его и захлопнул дверь перед носом врача. Он посмотрел на лежащего в постели Победителя. К обеим рукам Брайона было подключено по капельнице; глаза его запали, глазные яблоки были покрыты сеткой лопнувших сосудов. Безмолвная битва со смертью, которую он вел, оставила глубокий отпечаток на всем его существе. Лицо его заострилось и походило больше на череп, обтянутый нездорового серого цвета кожей, а скулы, казалось, были готовы прорвать ее. Только ежик коротко остриженных волос остался прежним. Создавалось впечатление, что Брайон перенес длительную тяжелую болезнь.
— Страшен ты, как смертный грех, — оценивающе оглядев его, заявил Айхьель. — Но все равно — поздравляю тебя с победой.
— Ты и сам не слишком хорошо выглядишь... для Победителя, — отпарировал Брайон. У него бы никогда не вырвалось ничего подобного, но он был измотан до предела и пребывал в весьма сварливом настроении, а потому не сумел подавить вспышки внезапного гнева. Айхьель, впрочем, пропустил его слова мимо ушей.
Однако слова эти были правдой; Победитель Айхьель был не слишком-то похож на Победителя — он вообще не походил на анвхарца. Нет, и рост, и ширина плеч — все это было именно таким, как анвхарцу и подобает, но он весьма заметно оброс жирком, скрывавшим мускулатуру и образовывавшим складки на шее. Толстяков на Анвхаре не было, и невозможно было поверить, что этот располневший человек мог когда-то быть Победителем. Однако в его глазах еще горел отблеск той силы, которая когда-то позволила превзойти всех живущих на планете и победить в ежегодных играх. Брайон невольно опустил глаза под этим жгучим взглядом; ему стало стыдно, что он вот так, без причины, оскорбил человека. Однако ж он чувствовал себя слишком плохо для того, чтобы найти силы на извинения.
Впрочем, Айхьелю не было особого дела до каких-то извинений. Брайон снова взглянул на него и внезапно ощутил, что есть вещи, по сравнению с которыми он сам, его оскорбления и даже Двадцатые не более значительны, чем танцующие в воздухе пылинки. Брайон понимал, что все это только игра больного воображения, и попытался избавиться от неуютного ощущения.
Двое смотрели друг на друга, испытывая одно и то же чувство.
За спиной Айхьеля бесшумно отворилась дверь, и тот развернулся, двигаясь так, как способен двигаться только атлет с Анвхара. Доктор Колрай как раз делал шаг через порог и пребывал потому в весьма неустойчивом положении; следом за ним шли двое в форме. Айхьель бросился на них. Стремительность этого движения, помноженная на огромную массу его тела, привела к тому, что все трое отлетели в коридор и повалились на пол, как в детской игре «куча мала». Айхьель же, воспользовавшись этим, захлопнул и запер дверь.
— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он, снова поворачиваясь к Брайону. — Наедине, — прибавил он, наклоняясь к переговорному устройству и с мясом выдирая его из гнезда.
— Убирайся, — ответил на это Брайон. — Если бы я мог...
— Но ведь не можешь, а потому придется тебе полежать здесь да послушать меня. Думаю, у нас есть минут пять, пока они не решат взломать дверь, и я не хочу терять их. Есть работенка, которую необходимо выполнить. И ты — единственный, кто для нее подходит. Но придется совершить небольшое космическое путешествие. А теперь откажись, — прибавил он, заметив, что Брайон собирается что-то сказать.
— Разумеется, я отказываюсь, — ответил Брайон, чувствуя себя глупо и злясь из-за этого: получалось так, будто он говорил по подсказке. — Анвхар — моя планета; с какой стати мне улетать с нее? Вся моя жизнь прошла здесь, здесь моя работа. К этому я могу прибавить, что только что выиграл Двадцатые. Я просто обязан остаться.
— Ерунда. Я также был Победителем, но я же улетел. На самом деле тебе просто хочется потешить свое самолюбие — ты ведь так долго шел именно к этому. Вне Анвхара никто не знает, что такое Победитель, а следовательно, и уважения к титулу там не дождешься. Тебе придется встретиться лицом к лицу с огромной Вселенной, и я не виню тебя за то, что ты несколько испуган.
Раздался громкий стук в дверь.
— У меня нет сил злиться, — хрипло проговорил Брайон. — И я не могу заставить себя восхищаться твоими идеями, пока они позволяют доставать человека, слишком больного для того, чтобы выставить тебя вон.
— Приношу извинения, — сказал Айхьель, хотя по его голосу этого не чувствовалось; не было в нем и сострадания. — Но речь идет о вещах много более важных, чем твои задетые чувства. Сейчас у нас немного времени, а потому я хочу, чтобы одна моя идея дошла до тебя.
— Идея, которая убедит меня покинуть планету вместе с тобой? Ты слишком много хочешь.
