Человек свободен в выборе. Ищет всюду знаки, что укажут ему, как он надеется, на путь истинный. То по природе людской – олицетворять. Вменять волю звёздам.Чем чёрт не шутит? На роли идолов всегда отыщутся двенадцать обречённых душ. Те, кто некогда доверил свою жизнь красивому образу и в итоге самолично её оборвал.
Я хотел проверить теорию. Пришлось подорваться и знатно потратиться. Деду Михаю – три пузыря отменного самогона за проезд до ближайшей трассы. Попутчикам – кругленькие суммы, увлекательные байки и заверения, что не бежал я не из какого закрытого учреждения. Как эти дремучие провинциалы могли заподозрить меня в подобном? Меня, интеллигенцию! Весомые доказательства – обмотанные в простыню картины, кои я, нищий талант, по легенде и еду толкать в городе творцов. Пусть дурачьё умничало, что в очереди Богом одарённых стану первым с конца, забегая вперёд, скажу – половина полотен-таки нашли своих покупателей. Кто бы сомневался? Я.
По моему собственному уразумению, идеальным убежищем в этот день была не умирающая деревня, а Опен-Эйр в Санкт-Петербурге. Телевидение – прямой эфир, толпа свидетелей. Товарищей в планы не посвятил. Вот проведу эксперимент, тогда предоставлю результаты.
В чате, конечно, мне на десять раз адресовали слова поддержки, благоразумно не поздравляя с наступающим днём рождения. За пять лет так и не отмылся от клейма труса. Мягко выражаясь – от образа личности тонкой душевной организации. «Творческим свойственно» – подбадривали они, сильнее вгоняя меня в краску. Но коли мы в одной лодке, почему иду камнем на дно в гордом одиночестве? Они, верно, забыли, куда держим курс. Или хуже того – приняли исход. Я, верный себе, не принял. За что и расплачиваюсь.
Смертные, игнорируя личное пространство, как дети малые подскакивают в такт музыки, рвущей басы и перепонки. Беспечные, вслепую вскидывают руки вверх и в стороны, цепляясь побрякушками за волосы. Меня пихают, слишком слабо, чтобы угадать в том намеренность, пока я пялюсь на наручные часы. Лилово-лимонные пятна прожекторов мышками шныряют по циферблату, где стрелка неумолимо сворачивает к полуночи.
Ритмичные вибрации из колонок находят пристанище в животе, усиливая утробную дрожь. Праздник тысяч за траур одного. Проникаясь кинематографичной трагедией, в которую самовольно себя загнал, я судорожно озираюсь. Паника сжирает, но, супротив логике, в одночасье отступает, как только в рядах позади себя замечаю
Инстинктивно ступаю назад, к сцене. Удар по почкам и припадочные дрыганья меломанов по правую и левую руку дают понять – я в западне. В полумраке разглядел десятки звёзд фонариков телефонов, на экранах которых сейчас наверняка бледнела от страха моя физиономия. Разглядел операторские аппараты на штативах, жирными чёрными оводами плывущие над нашими головами.
«Не посмеет здесь. Не посмеет» – заклинаю я, в оцепенении наблюдая, как это дьявольское отродье в человеческой шкуре приближается ко мне.
Мягко отталкивает зрителей, и они слепо повинуются жесту, когда как меня за одну лишь попытку провернуть нечто подобное утрамбуют и бровью не поведут. Уже лупит какая-то школьница, в плечо которой вцепился, как за спасительную соломинку. Нет, всё равно не понимаю! Как они не видят? Не видят этого питона, обвивающего девичью шею? Или гадюку? Скользкую мерзкую тварь, один вид которой кричит о смерти.
Не помня себя, я, точно с табуретки, на одном дыхании выдаю новую выученную молитву. На этот раз с обращением непосредственно к Нему. Ибо Он – последний, на кого уповаю. Вопреки опасениям, мне худо не сделалось. Да и мучительница моя (проклятие!) нисколько не пугается. Разражается хохотом. Такой мелодичной перебранкой звуков барабанят земляные комья по крышке гроба. Шипящий змей, сверкнув клыками, кидается мне в лицо. Невредимый, нетронутый, рефлекторно зажмуриваюсь, падая навзничь. Глупая шутка. Всегда срабатывает.
Бьюсь позвоночником о деревянный брус. Раскинутые в стороны руки тут же сводит в неудобном положении. Расслабляю, а они повисают, туго обмотанные цепями по запястьям. Мышцы плеч заныли незамедлительно. Но слезу вышибла даже не боль, а осознание. Вот же я, недооценённый, злой судьбой пережёванный, снова здесь – у истоков Вселенной. На вершине мироздания. Меня пронзают миллиарды ветров, выдохов Его. Бескрайность, широта добродетели Его, за края ниточками привязана к моим пальцам. Пусть я пленён, на троне своём – кукловод. Пусть две звезды выжигают глаза, принося невыносимые страдания, знаю – светлый взор мой обращён к Земле. Сотни, тысячи голосов обрушиваются цунами. Эти разноязычные люди, взывающие, упоминающие, одними словами и помыслами полу-божественную суть мою покусывают и пьют. Муравьями растаскивают по крупицам.
А руки? Руки! И Атлант изнемогал, удерживая небо. На мои же сломанные плечи рухнул целый мир. Проклятый, и после смерти я не нашёл исцеления. Даю отдохнуть правой руке, опускаю – левая поднимается, кости калит натуга. Переношу вес – то же самое с другой стороны. Никакого баланса! Тридцать дней пытки. Семьсот двадцать часов без продуха. А сейчас… по внутренним часам, и минуты не прошло.
– Отпусти!
