Высказывались мнения о том, что это была ложная память. Возможно, так и есть — а возможно, великий мнемоник действительно пережил заново жизнь и смерть своих предков. Я лично полагал, что он воссоздал первобытный миф об Эльдрии и закодировал его как память. Но кто может знать в точности, так это или нет? Кто мог знать в те сумбурные, беспокойные времена, кто из нас настоящий искатель, а кто лишь дурачит себя самого?
Вскоре после этого, когда снег стал рыхлым, что обычно случается только средизимней весной, Хранитель Времени вызвал меня в свою башню. Жизнь состоит из перемен, но кое-что в моей жизни, похоже, оставалось неизменным. Никогда не меняющийся, не имеющий возраста человек велел мне сесть на знакомый стул у застекленного окна. Стул, выложенный черными и красными ромбиками из осколочника и дерева йау, был твердым, как всегда. Часы тикали, наполняя комнату пульсирующим, шипящим и гулким боем. Одни из них — в стеклянном футляре с механизмом из дерева — мелодично прозвонили. Хранитель, расхаживающий взад-вперед перед закругленными окнами, бросил на меня мрачный взгляд, словно желая сказать, что это пробил мой час.
— Что-то у тебя, Мэллори, вид сегодня особенно настороженный.
Он обошел мой стул и остановился, глядя на меня сбоку. От него пахло кофе. Я взглянул на его лицо с морщинами в уголках глаз, но он сказал:
— Не поворачивайся ко мне лицом. Сядь как полагается — у меня к тебе есть вопросы.
— У меня к вам тоже. Например, есть ли у меня причина быть настороже.
— Молодой пилот смеет задавать мне вопросы?
— Я уже не молод, Хранитель.
— Не прошло и четырех лет, как ты сидел на этом самом стуле и похвалялся, что проникнешь в Твердь. А теперь…
— Четыре года — долгий срок.
— Не перебивай меня! А теперь ты стал немногим старше и вдвое глупее. Пилоты! Я знаю, некоторые из вас составили заговор против меня. А твоя мать ведет разговоры с воинами-поэтами. Не пытайся этого отрицать. Я хочу знать — должен знать — вот что: кем тебя считать — сыном твоей матери или пилотом твоего Хранителя Времени? — Он постучал ногтями по металлическому футляру ближайших часов, и хромовое покрытие отозвалось звоном. — Скажи мне, Мэллори, — где она сейчас, твоя интриганка-мать, эта гнусная слеллерша?
— Не знаю. И не надо называть ее так, что бы она ни совершила.
— Я отлично знаю, что она совершила. И знаю, кто твой отец.
— У меня нет отца.
— Твой отец — Соли.
— Нет.
— Ты сын Соли — мне следовало догадаться об этом давным-давно. Но кто бы мог подумать, что у твоей матери хватит смелости стащить у него плазму? Как видишь, я знаю, что сделала твоя мать, и почти уверен, что она планирует убить Соли, а возможно, и меня — твоя хваленая мамочка!
Я стиснул закругленные подлокотники стула, отполированные руками тысяч потеющих пилотов, отчаянно стараясь удержать язык за зубами, а руки — на месте.
— Она предала меня, но ты-то меня не предашь, а, Мэллори?
— Вы считаете меня предателем?
— Разве я сказал, что считаю? Нет, я надеюсь, что ты не таков, но относится ли это к твоим друзьям?
— Бардо дал мне слово, что он не…
— Бардо! Эта бочка с салом, этот непослушный мул! Я закрываю глаза на его прелюбодейство, а он заражает твоих друзей своей трусливой болтовней. Я говорю о молодых пилотах: Джонатане Эде, Ричардессе и Деборе ли Тови. А также о тех, кто постарше — Нейте, Ноне и Кристобле. И о моих специалистах. И о моих академиках, таких как Бургос Харша и еще сотня других. Они толкуют о том, чтобы покинуть Город навсегда. Раскол! Они хотят раскола и гибели Ордена!
— Перемен хотят многие, — согласился я.
— Иногда перемена означает смерть. — Он прижался лбом к замерзшему окну и вздохнул. — Думаешь, я не знаю, о чем они говорят? Орден, мол, загнивает уже тысячу лет, специалисты закоснели в своих традициях, нам нужны новые мечты, новые проблемы и новые пути. А ты как думаешь — нужны они нам?
