Невернесс полностью

— Твердь сказала, что я должен доставить тебе весть, что я буду сразу и посланником, и посланием, чтоб ему лопнуть. Что это напомнит тебе о твоем обещании. Что она имела в виду?

— Я обещал вернуться к ней, Бардо.

— Зачем?

Я отодвинул от себя стакан — он почти без трения заскользил по мокрому столу.

— Это трудно объяснить, но я попытаюсь. Калинда была воином-поэтессой до того, как сделалась богиней. Поэты, ведя собственный поиск совершенного человека, давно уже исправили свои хромосомы. Хуже того — они выбросили все, что казалось им бесполезным, и в невежестве своем лишились самого главного. В этом их трагедия. Ни один воин-поэт, даже Калинда — особенно Калинда — не может вспомнить Эдду. Шепот, звучащий в нас, в них молчит.

— Вот горе-то.

— Калинда — Твердь — представляет собой нежелательное для Эльдрии явление: богиню, ставшую таковой, не прибегая к их мудрости.

Бардо высунулся в окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, рыгнул и сказал:

— Но Твердь должна была знать, как раскодировать Эдду. Подумай обо всех этих пилотах, пропавших в ней. Обо мне, наконец. Если она сумела… если она действительно создала меня, она должна была прочесть мою ДНК от и до.

— Да, я думаю, что теперь она знает об Эдде все. Да только поздно уже, понимаешь? При всей своей мощи и великолепии она все-таки немного безумна.

— Не понимаю, хоть убей.

Я встал и отодвинул стул.

— Смотри, какой день хороший. Давай пройдемся по берегу.

Подвыпивший Бардо обхватил меня за плечи и так вывалился наружу. По ледяной тропинке между утесов мы спустились к берегу. Я рассказал ему о моих планах послать миссию в Экстр. Ее должны возглавить лучшие пилоты нашего Ордена. В ней будет участвовать много легких кораблей и один базовый с историками, программистами, механиками, эсхатологами и мнемониками — прежде всего мнемониками — на борту, с полным набором мастеров, представляющих каждую профессию Ордена. Мы цивилизуем Экстр, вернее, его дикое население, и отучим этих людей уничтожать звезды. Я покажу пилотам доказательство Гипотезы, и они обучат варваров всем тонкостям математики. А мастера с базового корабля заложат где-нибудь там, в руинах Экстра, новую Академию или даже много Академий для подготовки новых пилотов. Учить, странствовать, просвещать, закладывать начало — вот девиз нашего Ордена, и он всегда останется таким, как бы далеко ни залетали наши пилоты.

— Но ведь радиация Экстра продолжает распространяться, так или нет? Как быть со звездой Меррипен и всеми остальными? Их свет постепенно сожжет всю галактику.

— Нет, мы не позволим этому будущему осуществиться. — Я закрыл глаза и продолжил: — Мы создадим новые формы жизни, питающиеся светом, — частично бактерии, частично компьютеры, частично фотоэлементы. Эти новые организмы, расселившись по всей галактике, будут поглощать фотоны и экранировать. Они станут частью экологии. Ты не можешь себе представить размеров этого интеллекта.

— А потом?

Стоя на берегу, мы смотрели на Зунд. Пахло солью и старым снегом, пахло густыми, вечными ферментами моря. Лед почти полностью растаял, и волны накатывали на скалистый берег. Над нами с криками вились две полярных чайки. Они то устремлялись вниз, то скользили, едва касаясь крылом пенных гребней на отмелях.

— Когда-нибудь, даже очень скоро, я покину Город. Отправлюсь к ней, как обещал. И буду расти. Это будет союз своего рода. Брак, если хочешь. Если я захочу. Она одинока, слегка помешана — отсюда необходимость в новой информационной экологии. Мы создадим нечто новое, нечто такое, чего еще не было в этой вселенной. Будет и еще кое-что помимо этого. Будет — это трудно объяснить — то становление, которого я так долго боялся, а теперь уже не боюсь. Я понял это благодаря тебе. Мы то, что мы есть. Каждый мужчина, каждая женщина, ребенок, тюлень, камень, мысль, теорема, комок грязи — все создается и все сохраняется. Именно этим занимаются боги, Бардо.

Мы пробирались по скалам и песку, стараясь не наступать на красивые камешки и ракушки, вынесенные на берег приливом. Бардо, пыхтя и отдуваясь, уперся руками в колени. Он сделался бледным, как аутист, и я подумал, что его сейчас стошнит.

— Ох, мой бедный желудок, — простонал он. — Слишком много пива я выхлебал. — Затем он вспомнил о своем достоинстве, выпрямился и оперся мне на плечо. Знакомая тяжесть действовала успокаивающе.

Бросив скорбный взгляд на море, Бардо повернулся и уставился на меня.

— Ну надо же! Снаружи — пещерный человек, внутри — на две трети бог.

«Будь щедр, будь сострадателен», — говорила мне Катарина.

— Нет бога кроме Бога, и все мы часть целого, — сказал я.

Помолчав немного, Бардо подобрал камень и пустил его по воде. Мальчишками мы часто этим занимались.

— Три раза, — сказал он и сунул мне в руку мокрый, вывалянный в песке голыш. — Может, у тебя больше выйдет?

— Нет, Бардо. Я пришел сюда не затем, чтобы бросать камни.

Сердито вспыхнув, он подобрал розовую витую ракушку, швырнул ее о скалу и разбил.

— Ну почему ты всегда делаешь то, что делать не полагается? Есть у тебя ум или нет? Ох ты, горе!

— Мне очень жаль.