Я помог ему подняться. Мне противно было дотрагиваться до него, противны его тонкие птичьи кости и согнувшаяся от старости спина. Он разжал губы, чтобы поблагодарить меня, и я невольно заглянул ему в рот. Это был ужас: толстый обложенный язык и кровоточащие десны, покрытые язвами. Вони, которая шла от него, мне еще не доводилось обонять. Он поковылял в угол грота, где его вырвало на одну из его собственных куч. Когда он вернулся назад, кожа у него стала белой и почти прозрачной, как поверхность ледника. Он взял мою руку в свои, холодные и влажные.
— Мясо у Нунки вкусное, но жесткое. Ты улыбаешься, да? У тебя-то все зубы целы. И крепки, а? Может, ты разжуешь мне мясо своими крепкими зубами?
Я не хотел жевать для него мясо. Я наелся до отвала, и при мысли о том, чтобы жевать его снова, меня тошнило.
— Чокло иногда разжевывает мне мясо. Добрый, хороший мальчик.
Я не желал видеть, как он сует разжеванную мной кашицу себе в рот, и сказал:
— Нет, не могу.
— Прошу тебя, Мэллори. Я голоден.
Тихо выругавшись, я откусил кусок мяса и стал жевать. Когда я выплюнул красновато-бурую массу себе на ладонь, Шанидар сказал:
— Я тоже жевал мясо для отца, когда он состарился. — Он взял то, что было у меня в руке, и запихал себе в рот. — Хорошо, очень хорошо. Но ты напрасно жуешь так долго. Так из него уходят соки, а мясо вкуснее, когда оно сочное, так ведь?
Он ощупал мясо, которое я ему принес, меся его пальцами, вытер сальные руки о лицо и вернулся к своим исследованиям.
— Что это тут, под ребрами? — вскричал он вдруг. — Уж не печенка ли?
— Да, я принес тебе немного печени — думал, тебе понравится.
— Но мне нельзя есть печенку, разве ты не знаешь?
— Тебе вредно ее есть?
— Нет, не вредно — просто нельзя. Юрий говорит, что печенка только для охотников и беременных женщин — иногда еще для детей. Они нуждаются в ней больше, чем я, вот как.
— Здесь совсем немного. Ведь не запретит же тебе Юрий отведать печенки?
— Он еще и не то бы мне запретил. До вашего приезда я двенадцать дней почти ничего не ел. В тяжелые времена… ну что ж, я стар, а детей надо кормить.
Я знал об этом жестоком алалойском обычае и сказал, не подумав:
— Детей надо кормить, это верно, но нехорошо, когда родные морят человека голодом.
На самом деле я не считал таким уже дурным то, что дети выживают ценой жизни стариков. Существование алалоев бок о бок со смертью — вот что меня пугало.
— Нехорошо, да… ладно, отрежь мне кусок печенки. — Он смотрел в огонь, теребя отвисшую кожу на горле. Оранжевые блики играли на его засаленном лице. Со своей морщинистой шеей и ввалившимся, приоткрытым в предвкушении десерта ртом он походил на какую-то адскую светящуюся птицу. — Знаешь ли ты, что нехорошо, а что хорошо? — Он порылся в куче тухлой требухи и старых костей и показал мне какой-то полусгнивший кусок. — Это желудок талло, которая летает там, высоко — знаешь ли ты, что Юрий ненавидит меня за то, что я однажды освободил молодую талло из его силков? Она летает выше гор, и есть ее нехорошо, но Юрию она нужна была для посвящения Лиама в мужчины, не для еды. Но я все равно выпустил птицу, потому что пожалел ее, понимаешь? И я все равно выпустил бы ее, даже если бы Юрий было голоден и хотел ее съесть, потому что есть ее нехорошо. Видишь этот желудок талло, который принес мне Чокло, — желудок птицы, которую съел мой голодный народ?
— Вижу. Убери, от него смердит.
Он сунул свой бледный скрюченный палец в нижнее отверстие желудка, натянул блестящую мускульную ткань на руку, как перчатку, высунул палец из верхнего отверстия, покрутил им и сказал:
— Смерть — это нехорошо, так ведь? Мы черви в животе у Бога и потому видим только два его свойства, так? Одна наша половина, — он снова пошевелил пальцем, — смотрит вверх через глотку и рот Бога, видит там свет и говорит, что это хорошо. А знаешь ли ты, что доффель Юрия — талло? Мы смотрим на свет жизни и говорим, что это хорошо, а другая наша половина глядит в кишечник Бога, в черноту, смрад и зло. Большинство людей, вынужденных сидеть так в желудке у Бога, видят только эти две стороны — между тем у него есть много других, недоступных нам. Отрежь-ка еще печенки, а?
Я отрезал и сказал:
— Старайся есть помедленнее, иначе ты выблюешь ее, и это будет нехорошо.
