– Тогда, чему, по вашему, нас учат в институтах?
Я покосился на дядю Борю, аккуратно расставляющего печенья и варенья.
– Раньше учили научному коммунизму, сейчас – не знаю… Хотя, если отбросить шутки в сторону, я действительно не знаю, в чём состоит работа библиотекаря.
– В поиске нужной книги. Как видите, работа очень похожая на вашу. Вы, конечно, думаете, что в отличие от ваших подопечных книги не бегают, не прячутся, не путают следы и не оказывают вооружённого сопротивления? Тогда зачем люди ищут их годами, прячут в спецхраны или наоборот, покупают за огромные деньги? Это целый океан, безбрежный и бездонный. А библиограф – штурман, помогающий нам найти в нём путь.
– Кстати, символом библиографии издревле считался золотой ключ, – вдруг подал голос старый философ.
– Почему именно он?
– Золото всегда считалось символом солнца, света. А символика ключа, я думаю, и так понятна. Человека, сведущего в книгах, считали как бы привратником истины. В век интернета это подзабылось. Ты что-нибудь узнал нового, Леонид?
Я поделился своими размышлениями. Дядя удовлетворённо кивнул:
– А ты, Алексей, что думаешь по этому поводу?
– Я говорил со многими знакомыми библиографами. Они говорят, что вряд ли я найду ещё что-либо интересное об интересующем нас месте и времени. В основном, это однотипные воспоминания или общие схемы событий. Всё, что посчитал важным – привёз.
– А о самой госпоже Перси-Френч?
– Говорят, о ней что-то писали ульяновские краеведы, да в газетах начала века что-то было в связи с гончаровскими торжествами. По моему, она соорудила в своём имении Киндяковка беседку, описанную в романе «Обрыв». Но ульяновские материалы я не стал доставать, Леонид ведь всё равно туда поедет, я запрошу список статей и авторов, он сможет со всем этим разобраться на месте. Ещё один знаток экслибрисов обещал узнать насчёт Перси-Френч, не было ли у неё личного знака для своей библиотеки.
Я был, как профессионал, поражён оперативностью и размахом, с которым делаются дела в этом закрытом от постороннего взгляда мире библиографов. Воистину эти хранители заветных картотек, папочек и каталогов держали в руках золотой ключ, открывающий простым смертным путь к желанным знаниям. Наверное, был какой-то знак судьбы в том, что в этой истории на моём пути оказался этот книжный лоцман с его столь специфичными и необходимыми связями и знаниями. Вслух я спросил:
– А зачем нам ещё и хозяйка усадьбы?
Дядя долго не отвечал. Он неторопливо размешивал чай, глядя, как медленно вращается вода в стакане, а потом сказал:
– Не знаю. Только госпожа Перси-Френч унаследовала своё имение, в котором стоял масонский храм, от своих предков Киндяковых. Так вот. В списках ни одной из российских масонских лож они не значились.
О, память сердца! ты сильней
Рассудка памяти печальной.
Прохладным майским днём по площади напротив ленинского мемориала в Ульяновске неторопливо шёл пожилой мужчина. Свежий ветер с Волги трепал его полуседые волосы и светлый старенький демисезонный плащ, помнивший ещё эпоху Брежнева. Человек чуть прихрамывал и опирался на изящную самшитовую трость. Он постоял печально у пустого бассейна, в который, некогда, многочисленные туристы, посещавшие родину Ленина, бросали монетки, снял большие круглые очки и неторопливо протёр платочком толстые стёкла. Только очень хороший физиономист смог бы узнать в этом стареющем джентльмене отставного капитана внутренних войск Леонида Малышева.
Тем не менее, это был я. Вот уже вторую неделю я жил в Ульяновске. Капиталистические отношения уже прекрасно прижились и на родине вождя мирового пролетариата. Во всяком случае, мне было вполне достаточно предварительно позвонить из Москвы в одно из агентств по недвижимости, найденное племянницей в интернете, чтобы сразу по приезде в Ульяновск, мне вручили ключи от квартиры, предоставленной в моё полное распоряжение на ближайшие два месяца. Правда, цену заломили такую, что я мысленно невольно согласился с некоторыми высказываниями Владимира Ильича, как известно, очень не любившего мелкую буржуазию.
Что же касается внешности, то это целиком заслуга моей сестры. Когда я, уже в самом конце апреля, заявился к ней изрядно обросшим и заявил, что хочу носить изящную интеллигентскую бородку, она сразу схватилась за телефон. До этого, увидев меня, она, правда, схватилась за сердце.
– Никакой самодеятельности! – решительно заявила сестра, – Поедешь к моему знакомому визажисту, и он всё сделает.
На мои попытки возразить она даже не обратила внимания.
– Лёнечка! Я всегда считала тебя настоящим мужчиной. Не разочаровывай меня. Разве это мужское дело – заниматься собственной внешностью? Доверь это женщине, – и, видимо, чтобы не напугать меня окончательно, добавила, – про деньги ничего не спрашивай. Я уже обо всём договорилась.
Наверное, стрижка в таком салоне стоила 3—4 пенсии отставного капитана.
