Он помахал сигарой в темноте, очерчивая неправильный квадрат с такой быстротой, что перед глазами Фламбо вспыхивали пламенные иероглифы, о которых говорил его друг – неразборчивые, но необъяснимо зловещие.
– Предположим, кто-то другой взял в руки ножницы, – сказал Фламбо, когда священник снова сунул сигару в рот и откинулся на спинку скамьи, глядя в потолок. – Но даже если кто-то другой обрезал углы писчей бумаги, как это могло подтолкнуть Квинтона к самоубийству?
Отец Браун не изменил свою позу, но вынул сигару из рта и ответил:
– Никакого самоубийства не было.
Фламбо уставился на него.
– Проклятье! – воскликнул он. – Тогда почему же он признался в этом?
Священник подался вперед, уперся локтями в колени, посмотрел в пол и тихо, отчетливо произнес:
– Квинтон не признавался в самоубийстве.
Фламбо отложил свою сигару.
– Вы хотите сказать, что кто-то подделал его почерк?
– Нет, – ответил отец Браун. – Записку написал он.
– Опять все сначала, – с досадой проворчал Фламбо. – Квинтон сам написал: «Я погибаю от собственной руки…» на чистом листе бумаги.
– Неправильной формы, – спокойно добавил священник.
– Далась вам эта форма! – вскричал Фламбо. – Какое она имеет отношение к тому, о чем мы говорим?
– Всего было двадцать три обрезанных листка, – невозмутимо продолжал Браун, – и только двадцать два обрезка. Значит, один обрезок был уничтожен – вероятно, от записки. Вам это ни о чем не говорит?
На лице Фламбо забрезжило понимание.
– Квинтон написал что-то еще, – сказал он. – Там были и другие слова, например: «Вам скажут, что я погибаю от собственной руки…» или «Не верьте, что…»
– Уже горячее, как говорят ребятишки, – сказал его друг. – Но кусочек был шириной не более полудюйма, и там не хватало места даже для одного слова, не говоря уже о пяти. Вы можете представить какой-нибудь знак, едва ли больше запятой, который мог бы послужить уликой? Человек, продавший душу дьяволу, мог отрезать как раз такой кусочек.
– Ничего не приходит в голову, – наконец признался Фламбо.
– Как насчет кавычек? – осведомился священник и забросил свою сигару далеко во тьму, словно падающую звезду.
Казалось, Фламбо лишился дара речи, а отец Браун продолжал, как будто разъясняя элементарные вещи:
– Леонард Квинтон был литератором и писал о восточной романтике, о колдовстве и гипнотизме. Он…
В этот момент дверь за ними распахнулась, и доктор вышел наружу, надевая шляпу на ходу. Он протянул священнику длинный конверт.
– Вот документ, который вы хотели получить, – сказал он. – А мне пора домой. Доброй ночи.
– Доброй ночи, – ответил отец Браун, и доктор бодро зашагал прочь. Он оставил входную дверь открытой, так что на крыльцо падал луч света от газовой лампы. Отец Браун вскрыл и прочитал следующее:
