Н.Макеева
Hевеста
Чудная девочка Таня не знала зачем и когда она стала приходить к спящим людям.
Уже потом ей придумалось, будто всё началось с того, что ей было бесконечно скучно разглядывать красноватый узор ковра, непроизвольно сворачивающийся в пьяную ленту Мёбиуса. Ах, как нежно с утра суетились те, в чьих снах побывала Танюша, как от себя же прятали глазки в душные рукава забот, неловко ворочаясь в ванной.
К нервному длинноволосому мальчику Илье Б. она часто являлась с ярко-рыжими волосами, в душераздирающе синей одежде. Затащив его под светлую лунную дыру в ночных небесах, Таня выла так, что спавшая рядом с ним девушка к утру превращалась в спеленатый страхами кокон тоски. А Илья, проснувшись, начинал затравленно скрести подушку, а потом ещё часа два бормотал на кухне, забившись в угол. И, едва он в припадке непонимания впивался себе в голову ломанными ногтями, сон сбегал, оставляя липкое пятно не до конца стёршегося воспоминания.
...А днём, в перерывах сомнамбулических дел, Таня рисовала контуры листьев и потрескавшихся бутылок из-под одиночества, потерянных в придорожных кустах.
Особо ей нравилось изображать пыль - на живом, на камнях, на стекле. Пыль каждый раз была другая - то спросоня, то серая, то вяло расползалась, поругивая день, так некстати её высветивший. "Одиннадцать - это трапеция", - шептала Таня, старательно вырисовывая горстку брошенных за забором предметов. В воздухе над ней что-то невидимое истошо пело, ласково путаясь в волосах.
По чужим снам гуляла она безо всякой причины и внятной цели - просто там было не так страшно, как в собственных нелепых дремотных коридорах. Однажды, когда Танечка тихо и неглубоко посапывала, к ней самой пришла немолодая женщина в бежевом одеянии: "В чужие сны входить нехорошо!" прошипела она, нежно поглаживая обмякшее танино тело. "Hо надо", ответила девочка и выскользнула цепких объятий в чьи-то грёзы. "Да...", донеслось уже когда она, наяву, попивала цветочный чай.
Таня подчас и сама не знала точно, спит она или нет. То есть в принципе-то знала, но не всякий раз - то ли сны приключались (особенно после рассвета)
слишком взаправдашние, то ли явь повадилась покрываться такой дымкой, что начинала жить по сонным правилам. Так, ей с детства не верилось, что чучела - это убитые звери. Внутри себя она подозревала - звери, хотя б и умерли, но как-то не окончательно и может так получиться, что они вздрогнут и расползутся по своим делам. Став взрослой, она наблюдала во сне за оживающими стеклоглазыми созданиями, будто бы ни с того, ни с сего повспоминали они свои норы, тропы и гнёзда. После такого, уже в яви, Таня, случайно узрев чьё-то покрытое не слишком живой пылью чучелко, краешком глаза следила, как оно расправляет шерстинки-пёрышки. Зато живых людей частенько принимала за манекены, при этом пугаясь так, что потели ладошки. Особенно гадкую дрожь вызывал момент, когда такая вот конструкция начинала рыться у себя в карманах, попутно сгибая ногу для шага и разевая рот для слова.
Так и шастала бы Танюша - то по чужим постелькам, то по чужим снам.
По постельному делу она, надо сказать, оказалась большим любителем. И, хоть полного чувства - ни в душевном смысле, ни в телесном, не знала, но до ласк была радостна. Сны от этого стали поспокойнее сниться и до времени соваться ни к кому не хотелось. Всё могло бы так длиться и длиться...
Однажды, после не в меру буйной близости с одним бледным мальчиком явился Тане сон: очередь огромная, а за чем - и не ясно, и не очень-то важно. Долгая очередь, люди толпятся, всё больше и больше их. "Я уж пока ждала тут, трёх детей родила!", - сказала одна женщина. Многие стояли с домашней утварью - кто с чайником, кто с галошницей, кто с цветочным горшком. Hекоторые умирали и их тут же прямо и хоронили - рыли канавку поблизости, там и закапывали. Таня просто так была, без предметов, только у неё всё равно гудели ноги и хотелось лечь - свернуться здесь же и заснуть. Hо очередь постоянно двигалась и раздавливала спящих. Вся беда оказалась том, что спать нельзя. Hекоторые находили деревья и вешались насмерть - лишь бы не спать.
Таня почувствовала, что у неё в голове бьётся ярко-красная рыба, её явно кто-то запустил, кто-то конкретный врастил её в самое гнездо девичьего понимания.
Представлялась рыба как простая игрушка из тонкой проволоки, но суть просвечивала так странно и до того жутко, что Таня бросила очередь и стала торопливо пробираться между могилками чорт знает куда напролом. Люди позади впали в оцепенение каким-то большим общим кошмаром - пороняв и утварь, и горшки, и упокойничков, они смотрели вслед фигуре, спотыкающейся между надгробиями.
Проснувшись, Таня поняла, что многое теперь, если не всё, станет совсем другим.
