– Так было нужно. – В черных толстых косах этой женщины уже вились серебряные нити. – Поле умирало. Мы вернули земле силу. А она отблагодарит зерном. Одна жизнь взамен многих.
Та женщина считала себя равной Одену.
– Так отдала бы свою дочь.
Ее дочери стояли тут же, статные, темноволосые, убранные по-праздничному, будто и вправду свадьбу играли.
– Отдала бы, – спокойно согласилась старостиха. – Только в человечьей девке силы – капля. То ли дело альва, пускай и наполовину.
И Оден, все еще не понимая, как можно было совершить нечто подобное, задал последний вопрос. Приговор был вынесен, но ему хотелось нащупать предел безумия этих людей.
– А насиловать зачем было?
– Чужак ты. – Старостиха покачала головой, сокрушаясь, что достался ей собеседник столь непонятливый. – А как еще силу вытащить? – Пожевав верхнюю губу, над которой проступала черная ниточка усиков, добавила очень тихо: – Или ты думаешь, что полукровок под твоих щенков от большого счастья подкладывают? Боятся, как бы не просватали… Одни боятся, другим плати.
Ее повесили на краю того самого накормленного поля. И парня вздернули рядышком. Остальных же, за то, что видели и молчали, Оден пороть велел.
Стерпели безропотно, будто бы так и надо.
Он же, вернувшись в Гримхольд, долго не находил себе покоя: слишком чужой была эта земля, пусть и приграничная, но уже иная, нежели земли Камня и Железа. И ему ли лезть в старые обычаи?
Ему ли запрещать то, что все равно случится, невзирая на запреты?
И чем больше Оден узнавал – вытягивать информацию приходилось по крохам, по оговоркам, по сказкам о живой и мертвой воде, – тем отчетливей понимал: изменить не выйдет. Древние, чуждые, подсмотренные у альвов ритуалы вросли в скалы куда крепче виноградной лозы. А оставить как есть не позволяла совесть.
И Оден сделал то, что мог сделать: снял запрет на связь с местными. Тянет молодняк к тонким, что прутья ивовые, альвам, по которым и не понять, сколько им лет? Пускай. Лишь бы по взаимному согласию.
Тем паче что альвы в гарнизоне не задерживались.
Оден стряхнул липкую паутину воспоминаний.
Позже.
Он зажмурился – некогда это помогало сосредоточиться – и сделал глубокий, медленный вдох. Слишком далеко… слишком много запахов.
Ненужные – отбросить, оставив тот, который серебра…
След вел в деревню… Оден двинулся по кругу, обходя поселение стороной. Он заставлял себя не слушать барабаны и голоса, отрешиться от времени – в спешке легко пропустить нужную нить.
И медленно, шаг за шагом. Вдох за вдохом.
В надежде, что там, в деревне, все слишком увлечены свадьбой, чтобы обращать внимание на окраины. Лес молчал, в кои-то веки не чиня препятствий. Напротив, казалось, он сам подкладывал тропинку под ноги Одена.
Серебро, вереск и мед.
Оборванная струна, почти растоптанная чужими ногами. И след уводил от деревни, а значит – был шанс. Оден прислушался: нет, рядом никого из живых, ни людей, ни собак.
Хорошо, но надобно спешить: голос затянул застольную песню, за которой, если Оден правильно помнил человеческие обряды, должна последовать прощальная, а затем и венчальная, венец же принято возлагать на голову невесты.
Он опустился на колени и зачерпнул рыхлую, неправдоподобно легкую землю. Аромат Эйо стал более отчетливым – она была здесь. И если повезет, осталась там, куда уводил запах. Теперь Оден шел так быстро, как мог. Его подгонял страх не успеть.
Слишком слаб он, чтобы воевать.
И слеп.
Королева Мэб должна радоваться: она вновь оказалась права. Нежный смех звучал так явно, что в какой-то миг Одену показалось – она рядом, стоит за спиной, наблюдает.
Сама устроила?
Нет. Невозможно. Даже для нее – невозможно. Просто совпадение.
И Эйо жива. Оден успеет ее найти, вытащить.
Успел. Нашел. Вытащил. Связанную, заботливо укрытую плащом, беспомощную. Опоили? Чем? Какая разница, он ничего не смыслит в травах и помочь здесь не сумеет. Одна надежда – отыскать укрытие и выждать. Травить до смерти не стали бы: из мертвого источника силы не зачерпнешь.
– Вода… – Голос Эйо был тих, и кто-либо другой не услышал бы. – Нужна вода… ручей… вода… отойду.
Вода была рядом с той поляной, где они отдыхали в полдень. Оден, пожалуй, отыщет дорогу. Вот только люди вряд ли обрадуются, обнаружив пропажу. Сунутся искать? Собак пустят?
– Нет. Лес. Боятся. Защитит. Я. Месть. Не посмеют. Вода.
Она дышала часто, захлебываясь, и слюна текла по подбородку. Голова Эйо то и дело соскальзывала с плеча, и Оден боялся, что шея вот-вот хрустнет.
До леса десяток шагов. Ноги утопают в рыхлой земле. Сзади раздается шелест, Оден оборачивается, но… перед глазами все еще темно. А запахи прежние.
– Это… не нам.
Каждое слово дается ей с трудом.
Девчонка бестолковая. Самоуверенная. Полезла. Попалась. Едва не погибла, а может, еще и погибнет, потому как если она ошибается и люди рискнут пойти в лес, Оден не сумеет ее ни защитить, ни спрятать.
У него получилось добраться до поляны, и воду найти, и спуск к ней.
Умыть Эйо. И кое-как напоить.
– Мне… в воду надо. Она даст силы.
Теперь Эйо отчетливо проговаривала каждое слово.
– Замерзнешь.
– Нет. Чуть дальше. Если твоих, то шагов десять…
