После той истории ничего особенного не приключалось и никто больше не оставлял странных цветов на ее ночном столике. В предсвадебной суете, в заботах, связанных с реставрацией особняка и приведением в порядок домика во Флориде, где им с Майклом предстояло провести медовый месяц, время летело стремительно и незаметно.
Еще одной приятной новостью стало то, что Мэйфейры с радостью приняли Эрона и с некоторых пор он стал непременным участником всех семейных сборищ. Беатрис, по ее словам, в него просто влюбилась и частенько подшучивала над его привычками старого холостяка и британскими замашками, не забывая каждый раз упоминать о милых вдовушках, в немалом числе имевшихся среди Мэйфейров. Однажды она даже пригласила Эрона на симфонический концерт и явилась туда вместе с Агнес Мэйфейр, одной из престарелых кузин, чей муж скончался за год до этого.
«И как только Эрону удалось добиться такого расположения?» – думала Роуан. Впрочем, она уже знала, что он способен с легкостью очаровать самого Господа Бога на небесах и дьявола в аду. Даже Лорен, чрезвычайно рассудительная и ледяная как айсберг женщина, истинный юрист, кажется, пришла от него в восторг, после того как накануне они встретились за ланчем и практически все время проговорили об истории Нового Орлеана. Понравился Эрон и Райену. Исаак и Уитфилд полюбили его от всей души. А Пирс, узнав, что Эрон много путешествовал по Европе и странам Востока, буквально забрасывал его вопросами.
Кроме того, Эрон стал постоянным и преданным компаньоном тетушки Майкла – Вивиан. У каждого человека, в какой-то момент пришла к выводу Роуан, должна быть в жизни такая вот тетушка Вивиан – нежное, хрупкое существо, неизменно источающее симпатию и ласку и с благоговением внимающее каждому слову своего любимца. Если верить описанию, данному Эроном в истории Мэйфейров, тетя Вив была во многом сродни Дорогуше Милли и мисс Белл.
Несмотря на то что все члены семейства относились к тете Вив с глубочайшим уважением, неустанно кормили и поили ее, приглашая то в один, то в другой дом, переезд дался старушке нелегко. Она с трудом привыкала к новому ритму жизни и быстро уставала от светской болтовни. Вот и сегодня она умоляла позволить ей остаться дома и разобрать наконец привезенные из Сан-Франциско вещи, которых, впрочем, было совсем немного. Она одолевала Майкла просьбами съездить за остальным необходимым и дорогим ее сердцу имуществом, оставшимся в доме на Либерти-стрит, однако он каждый раз по тем или иным причинам откладывал поездку, хотя и он, и Роуан понимали, что когда-нибудь ему все равно придется ехать.
Откровенно говоря, достаточно было увидеть Майкла и тетушку Вив вместе и понаблюдать, сколько терпения и доброты проявляет он в отношениях с пожилой женщиной, как бережно с ней обращается, чтобы полюбить его за одно только это.
– Понимаешь, Роуан, она, собственно, и есть моя семья, – заметил он однажды. – Кроме тетушки, у меня никого нет, все давно умерли. И если бы я не встретил тебя, если бы между нами не возникло то, что возникло, то я наверняка был бы сейчас в Таламаске. Моей новой семьей стал бы орден.
О да, она отлично понимала Майкла. Его замечание вызвало в душе Роуан бурю эмоций и заставило вспомнить об ощущении безраздельного одиночества, которое всего несколько месяцев владело ею самой.
Господи, как ей хотелось, чтобы все шло как надо! Кстати, призрак с Первой улицы давно уже помалкивал и никак себя не проявлял. А что, если и он испытывает то же желание? Или это ангел-хранитель Роуан сделал так, чтобы призрак наконец оставил ее в покое? После возвращения изумруда она в течение многих дней только и делала, что проклинала в душе назойливого дьявола.
Мэйфейры смирились даже с вмешательством Таламаски в дела их семейства. Правда, Эрон весьма туманно объяснил им, что на самом деле представляет собой орден и чем он занимается. Вполне вероятно, что в большинстве своем они поняли лишь, что сам Эрон ученый и путешественник и что историей Мэйфейров его побудило заняться только высокое положение семьи и то, что она принадлежит к числу самых старых и уважаемых на американском Юге.
Им, безусловно, льстило внимание, а кроме того, как можно было не оценить заслуги ученого-историка, сумевшего откопать сведения о божественно прекрасной Деборе, навеки запечатленной на портрете кисти самого Рембрандта, да еще и благодаря изумруду, сверкавшему на груди этой женщины, связать воедино все ниточки и неопровержимо доказать их фамильное родство с нею. Немногие разрозненные подробности, в которые посвятил Мэйфейров Эрон, оказались столь захватывающе интересными, что потрясли до глубины души практически всех, кому довелось их услышать. Свя-тый боже! А они-то всегда считали рассказы Джулиена о шотландских предках не более чем пустыми выдумками выжившего из ума старика!
