Она сидела в центре дивана, скрестив ноги и сложив руки, и не мигая смотрела в высокое зеркало на другом конце комнаты, едва различая бледные отблески люстры.
Стрелки напольных часов медленно двигались к полуночи.
Вот и наступила ночь, которая так много значила для тебя, Майкл. Ночь, которую мы должны были встретить вместе. А теперь ты так далеко от меня, словно оказался на другом конце света. Все простое и красивое сейчас далеко от меня. Точно так было в тот канун Рождества, когда Лемле вел меня в свою темную секретную лабораторию. Но какое отношение все эти ужасы имеют к тебе, мой дорогой?
Всю оставшуюся жизнь — долгую ли, короткую, или почти никакую — всю свою жизнь она будет помнить лицо Майкла в ту минуту, когда ударила его; она будет помнить его голос, когда он умолял ее; она будет помнить потрясенный взгляд, когда она всадила иглу шприца ему в руку.
Так почему в ней не осталось чувств? Почему внутри только эта иссушающая пустота? Мягкая фланелевая ночная рубашка висела на ней свободно, босые ноги утопали в теплом китайском ковре. И все же ей было холодно и неуютно, будто никогда больше ей не суждено ощутить тепло и покой.
В центре комнаты возникло какое-то движение. Ель вздрогнула всеми ветвями, и в тишине раздался едва уловимый звон серебряных колокольчиков. Крошечные ангелы с позолоченными крылышками заплясали на своих длинных золотых нитях. Сгущалась тьма.
— Мы приближаемся к заветному часу, моя возлюбленная. Настает время выбора.
— О, да у тебя душа поэта, — сказала она, прислушиваясь к слабому эху собственного голоса в этой огромной комнате.
— Поэзии я научился у людей, любовь моя. У тех, кто в течение тысяч лет воспевает эту ночь всех ночей.
— А теперь ты намерен научить меня науке, ведь я не знаю, как провести тебя через барьер.
— Неужели? А разве ты не всегда знала это?
Она не ответила. Ей казалось, что вокруг нее сгрудились собственные сны: промелькнет какой-то образ — и тут же исчезнет… И от этого холод и острота одиночества становились еще более невыносимыми.
Тьма постепенно сгущалась. В плотных крутящихся вихрях она различила какие-то очертания. Как ей показалось, это были человеческие кости. Сначала они словно танцевали в свете елочных огней, соединяясь вместе, потом начали обрастать мышцами, а потом вдруг на нее уставились яркие зеленые глаза — появилось его лицо.
— Час почти пробил, Роуан, — сказал он.
Она в изумлении смотрела, как шевелятся губы. Увидела, как блеснули зубы. Не сознавая, что делает, она поднялась с дивана и подошла к нему совсем близко, завороженная красотой его лица. Он смотрел на нее сверху вниз, слегка потемневшими глазами, и его светлые ресницы казались при этом освещении золотыми.
— Оно почти совершенно, — прошептала Роуан.
Она дотронулась до его лица, медленно провела пальцем по щеке и остановилась на твердом подбородке. Ее левая рука очень осторожно легла ему на грудь. Она закрыла глаза, прислушиваясь к биению сердца, и буквально увидела его внутри грудной клетки. А может, это была всего лишь копия сердца? Крепче зажмурившись, она представила себе, как кровь проходит через артерии и клапаны сердца, разливаясь по всему телу.
— Тебе только и нужно, что сдаться! — Она смотрела на него не мигая, а его губы растянулись в улыбке. — Не сопротивляйся, — сказала она. — Разве ты не видишь, что ты уже все сделал!
— Неужели? — спросил он. Лицо работало идеально — мускулы сокращались и выпрямлялись, глаза прищуривались, как у всякого человека, когда он сосредоточен. — Ты думаешь, что это тело? Это копия! Скульптура, статуя. Это ничто, сама знаешь. Ты думаешь, что можешь заманить меня в эту оболочку из мельчайших безжизненных частиц, чтобы командовать мной? Хочешь сделать из меня робота? Чтобы потом уничтожить?
— Что ты такое говоришь? — Она отпрянула. — Я не могу тебе помочь. Я не знаю, чего ты хочешь от меня.
— Куда направилась, дорогая? — спросил он, слегка вздернув брови. — Думаешь, от меня можно убежать? Взгляни на часы, моя красавица, Роуан. Ты знаешь, чего я хочу. Скоро наступит Рождество, моя прелесть. Еще немного — и пробьет час, когда в этом мире родился Христос, когда мир наконец обрел плоть. И я тоже буду рожден в этот час, моя прекрасная ведьма. Я покончил с ожиданием.
Он метнулся вперед, его правая рука сомкнулась у нее на плече, а другую он положил ей на живот, и тогда ее пронзило обжигающее, тошнотворное тепло.
— Прочь от меня! — прошептала она. — Я не могу это сделать. — Она призвала весь свой гнев и всю волю, впившись взглядом в глаза этого существа, что стояло перед ней. — Ты не можешь заставить меня делать что-либо против моей воли! — сказала она. — А без меня у тебя ничего не выйдет.
