Оказалось, камни, ссыпаясь сверху, закатились в ворота и вход завалило — не протиснуться. Только слышно, воздух из подземелья сквозит, и то ли из недр горы Ураны, то ли от венка Варвары запах источается благостный, цветочный. Ивашка глыбы из ворот выкатил, мелкие камни выбросил и освободил вход. Солнце как раз в пещеру светило, и в его лучах открылась высокая зала со ступенями вверх. Только сквозь ворота столько камня насыпалось, что смотришь, как с горы. Спустились они сначала на пол, и видно, югагир здесь бывал не раз, поскольку, слепым будучи, повел невесту по сей лестнице уверенно, а Головин позади них пошел. Взошли они сажени на четыре в высоту, и тут свет совсем пропал, темно сделалось и ступени кончились, куда дальше идти, не видно, но пустота вокруг чувствуется и под ногами пол ровный, словно палуба.
— Зришь свет? — спросил Тренка.
— Да темнота, хоть глаз коли, — отозвался Ивашка. Голос у югагира был в сей пещере гулким.
— Не тебя спросил, боярин, — невесту.
— И я не зрю, — промолвила она, и голосок ее отозвался в невидимом пространстве криком испуганной птицы.
— Сними покров.
Ткань в ее руках прошуршала и затихла.
— Теперь зришь? — Нет свету, батюшка…
— Слепая, что ли? — грубо спросил Тренка. — Должен сверху свет спадать! На алтарь!
— Иван Арсентьевич?! Уф!.. Уж думал, сгинули где! Пелагея с берега прибежала, ревет:
— Ох, княжна! Ох, голубушка! Жива, слава Тебе, Господи! — и руки ей целует. — Погибла б ты, и я в омут головой…
Когда все взошли на коч, от берега оттолкнулись и капитан за кормило встал, Лефорт поуспокоился и, полагаясь на доверительность — Брюс обязал его выведывать все тайное у Головина, посему Данила всюду нос совал, чем и настораживал, — спросил:
— Куда это вы с невестой ходили? Служанка сказывала, увел и пропали оба. Мы тут с ног сбились…
— Княжна изволила на край сей земли сходить, — соврал Ивашка. — Поглядеть, отчего кругом болота зловонные, а тут будто рай земной.
— До края тут рукой подать, — что-то заподозрил Лефорт, — мы всю сию землицу вдоль и поперек искрестили — нету. Звали, из ружей палили…
— Слыхал я и вас видал…
— Чего же не отзывался?
— Варвара притомилась и на травке заснула. А мы с Трен-кой возле сидели и ждали, когда пробудится.
Лефорт конечно же не поверил, но сделал вид, будто ответом удовлетворен, — многому научился у воспитателя своего. Придвинулся поближе и зашептал на ухо, чтоб сволочи не слышали:
— Сдается мне, Иван Арсентьевич, ты и со служанкой на палубе тешишься, и княжна Варвара тебе по нраву?
— Она невеста чужая, — хмуро отозвался Головин. — Мне государь сопроводить велел…
— Уступил бы Пелагею мне, — с оглядкой прошептал Данила, — а сам уж с невестою забавлялся… По душе она мне, сдобная.
— Ты, лейтенант, сии разговоры отставь! — прикрикнул Ивашка. — Чего это вздумал эдакие шутки шутить?
А тот свое гнет как ни в чем не бывало:
— И еще заметил я, сия чужая невеста вернулась радост ная. Сквозь покров даже светится. Ежели бы Тренка вместе с вами не пропал, подумал бы, вы с нею на травке-то… на пару спали. А и впрямь, варвару-то на что девица?..
Капитан оставил кормило, и в следующий миг голова Лефорта так мотнулась от пощечины, что шея хрустнула. Кто из команды на палубе был в тот час, замерли, и даже сволочи весла вздыбили над водою, да так и застыли — лихо господа сварятся!
— По возвращении в Петербург изволь секундантов прислать. — Головин снова взялся за румпель. — А в сей час тебе трое суток ареста.
Лефорт такого оборота никак не ожидал, однако смолчал, и лишь глаза его гневно блеснули, когда офицер шпагу от него принял и пистоли. Заперли его в носовом труме, но Ивашка еще долго совладать с собою не мог и все мыслил пристать где-нито и в тот же час поединок учинить — так сердце горело. Но река укачала короткой волной, стрясла немоготу, и уж к вечеру усмирились страсти.
После горы Ураны сволочи и в самом деле силы набрались и выгребали супротив сильного течения, да еще попутный ветер подсоблял, так что светлыми ночами на якорь не становились и шли круглыми сутками. Снег в горах почти растаял, вода на спад пошла, и, как ни торопились, все одно на последних верстах гребцы и сволочи обратились в бурлаков и впряглись в постромки. Иногда на перекатах и шиверах* приходилось и вовсе ворота ставить, настолько велика была стремнина. Коч шаркал днищем о щебень, глухо стучался о камни, однако благополучно двигался к волоку. А места были для навигации опасные, на отмелях и береговых откосах лежачи разбитые и замытые песком челны, ладьи, торговые барки, и выше, где не топило, торчали замшелые кресты. Кругом же были сумрачные скальные горы, а сам волок за водоразделом погрузился во влажный туман.
