Невеста герцога Ада полностью

Камилла молчала, а я чувствовала, что упускаю единственный шанс узнать правду. Разобраться в прошлом Селесты и принять её жизнь. Так и останусь недоведьмой полудемоном, не нужной ни тем, ни другим. Скандалить не хотелось. На истерический крик сбегутся слуги, и Камилла не признается никогда. Я не знала, что делать, выть хотелось от бессилия. Внутри поднимался жар, так похожий на тот, что был рядом с подселенцем. Будто демон стоял за спиной и шептал: «Почувствуй пламя, впусти в себя».

Я расслабилась и упала в него. Тепло разлилось по венам, кровь побежала быстрее. Сердце выстукивало четкий ритм и на ладонях заплясали искорки.

– Правду, тетушка, – потребовала я звенящим голосом. – Скажите правду.

В её глазах на миг отразилось пламя, и Камилла выпрямила спину. С движениями проржавевшего робота потянулась к Книге Рода, ногти заскребли по обитой кожей обложке. Я думала, что откроет нужную страницу и начнет читать, но тетушка достала из книги запечатанный конверт.

– Сама прочтешь эту правду. Здесь письмо Изабэль. Завещано передать тебе вместе с Книгой Рода, когда она умрет, но ты книгу не получишь. Я не допущу. Письмо забирай и вон из моей комнаты!

Я не стала благодарить. Забрала конверт и вышла.

Спрятаться удалось только на чердаке, куда слуги давно не заглядывали, а бережливый Филипп хранил то, что запрещал выбрасывать. Я смахнула ветошью пыль с крышки массивного сундука и забралась на него. На конверте появились крошечные вмятины от слишком влажных пальцев. Не знаю, почему так нервничала. Ничего ужаснее того, что уже есть, ни со мной, ни с Селестой случиться не могло. И все равно я чувствовала себя так, будто вскрываю конверт с собственным приговором.

«Селеста, девочка моя, – писала Изабэль ровным почерком с завитушками на заглавных буквах, – жаль, что нельзя забрать все тайны в Край Усопших, некоторые остаются навсегда среди живых и тянутся эхом в наших детях. Есть то, что я не могу доверить Книге Рода или ушам самых близких людей. Теперь ты – старшая в роду и должна знать. Светлая память твоей бабушке и да хранит её Белая магия, но от ошибок никто не может уберечься. Тень её греха пала на тебя. Кровь не чиста, в ней примесь силы Ада.

Прости меня, Селеста, если бы я знала заранее, то ни за что бы не отказалась от помощи Аморет в нашу с Филиппом первую ночь. Андрэ родился здоровым, я была счастлива и молила о дочери, но Белая магия не простила. Она оставила меня. Ты родилась слабой, жизнь покидала крошечное тельце. О, как я плакала и молила всех богов и демонов, никто не откликнулся. Чернее ночи я не помню. Воистину, если хочешь убить мать – забери у неё ребенка».

Представить не могу себя на её месте. Девять месяцев вынашивать новую жизнь, в муках родить и смотреть, как дитя угасает. Чистое, невинное, не успевшее сотворить ни одного плохого поступка. А кто-нибудь в этот момент шипит над ухом: «Это тебе в наказание за грехи». Чужие, даже не твои.

«Я не стала звать целительницу из Ковена и Филиппу запретила, – писала Изабэль. – Пламя Ада в тебе побеждало Белую магию, выжигало изнутри и отражалось в глазах. Ты была горячее углей в камине. В древних книгах писали, что таких детей убивают из милосердия и очищают кровь будущих поколений. Это благо для всех. Так нужно сделать. Но я не могла отдать тебя Ковену. Только не мою девочку, мою красавицу. И смотреть, как тебя не станет, тоже не могла.