Фрэнк Ричард Стоктон
Невеста или тигр?
От переводчика
Этот американский писатель обращался по преимуществу к жанру, определяемому недавно получившим "права гражданства" в русском языке термином "фэнтези", причем сочинения его сдобрены изрядной дозой иронии.
Романы Стоктона не выдержали испытания временем, из рассказов выдержали его лишь немногие, но тот, что сейчас предлагается вашему вниманию, впервые напечатанный в 1882 г., переиздавался и, вероятно, будет переиздаваться астрономическое число раз. Он включался во многие англоязычные антологии как шедевр новеллистики, шедевр и сюжетосложения, и психологии.
И это справедливо.
Рассказ как будто отчеканен из иронии высочайшей пробы, сюжет "закручен" виртуозно, психологический анализ изысканно парадоксален, концовка вызывает ассоциации с такими бриллиантами прозы, как "Хроника царствования Карла IX" и "Партия в триктрак" Мериме, "Песнь торжествующей любви" Тургенева, - Стоктон, вероятно, их читал, во всяком случае, Мериме (рассказ Тургенева был издан в 1881 г.).
Однако английская пословица гласит, что достоинства пудинга познаются во время еды...
В глубочайшей древности жил некий царь-полуварвар, чьи мысли, пусть несколько отшлифованные просвещенностью дальних соседей-латинян, по-прежнему отличались размахом, причудливостью и неудержимостью, как и подобало той его половине, которая оставалась варварской. Он отличался буйной фантазией и к тому же властностью, столь напористой, что мог по желанию делать явью изменчивую игру воображения, ему присущую. Но он был склонен и анализировать свои действия, и, когда ему удавалось убедить самого себя, ничто уже не мешало довести дело до конца. Если все в его семейной и государственной системах двигалось по назначенным траекториям, он был добр и сердечен, когда же случалась небольшая заминка и некоторые из его планет сходили с орбит, становился еще добрее и сердечнее, ибо ничто его так не радовало, как возможность выпрямлять искривления и устранять неровности.
Среди заемных установлений, наполовину смягчавших варварство царя, числилась и общедоступная арена, где показ людской и звериной отваги облагораживал и смягчал души его подданных.
Но и здесь утверждала себя варварская, буйная фантазия. Царская арена была воздвигнута не ради того, чтобы народ выслушивал словоизлияния умирающих гладиаторов, и не ради того, чтобы предоставить ему возможность лицезреть неизбежное разрешение конфликта религиозных убеждений и голодных челюстей, но с целью куда более пригодной для увеличения умственной энергии народа. Огромный амфитеатр с опоясывающими его галереями, таинственными подземельями и невидимыми коридорами служил орудием высшей справедливости, посредством которого преступление каралось, а добродетель награждалась по приговору беспристрастного и неподкупного случая.
Если какого-нибудь подданного обвиняли в преступлении, способном вызвать любопытство царя, всенародно объявлялось, что в указанный день судьба обвиняемого решится на царской арене, в сооружении, вполне достойном этого названия, ибо, хотя его форма и план были заимствованы в далеком краю, его назначение возникло в мозгу этого человека, он же, "царь, царь - и с головы до ног", не чтил ни одну традицию больше своих фантазий и к каждой усвоенной им разновидности человеческих мыслей и деяний прививал плодоносный черенок присущего ему варварского идеализма.
Когда народ рассаживался по галереям, а царь, окруженный придворными, изволил воссесть на высокий престол, он подавал знак, дверь внизу открывалась, и обвиняемый выходил на арену. Прямо напротив него, с другой стороны замкнутого пространства, находились две совершенно одинаковые двери, расположенные рядом. Обязанностью и правом испытуемого было подойти к этим дверям и одну из них отворить. Он мог отворить любую, какую вздумается, неподвластный никаким напутствиям или влияниям, помимо вышеупомянутого беспристрастного и неподкупного случая. Из-за одной из них появлялся голодный тигр, самый свирепый и самый жестокий, какого только можно было заполучить, бросался на него и раздирал на куски в наказание за вину. Как только судьба преступника решалась подобным образом, лязгали железные колокола, раздавались причитания наемных воплениц, стоящих вокруг барьера, и многочисленные зрители, понурив голову, с унынием в сердце, медленно расходились по домам, исполненные глубокой скорби из-за того, что кому-то, столь молодому и красивому или столь маститому и почитаемому, выпал такой ужасный жребий.
