— А ты попробуй руку набить! — Петр выхватил из-за пояса у стремянного арапник, сунул Федору. — Вот так, на борзой! На борзой! — И он взмахнул кнутом, целясь по тонкой, изящной морде белой поджарой борзой — одной из тех, которые только что самозабвенно гнали для него несчастную лисицу и доставили победу.
Маша вскрикнула. Князь Федор взмахнул своим арапником — два кнутовища перехлестнулись. Рывок был так силен, что Федор не удержал рукоять, и его кнут отлетел в сторону. Стремянный, державший лисицу, изумленно вскрикнул, всплеснул руками.., лиса, казавшаяся уже неживой, метнулась рыжей искрою, вспыхнула средь зелени — и бесследно исчезла, словно погасла в густой траве.
— Ч-ч-что?! — не воскликнул, даже не прошипел, а как бы просвистел Петр, и лицо его побагровело от гнева.
Федор на миг оцепенел — этот перекошенный лик и впрямь внушал страх! Он растерялся, не зная, что сказать, что предпринять, и в тот же миг ощутил такой тычок в поясницу, что невольно изобразил некое подобие поклона, и чей-то голос сзади воскликнул:
— Больно уж вы торопливы, князь! Следовало бы подождать, пока его величество вам преподаст урок, а уж потом повторять!
Федор, пребывая в полусогнутом состоянии, тупо глядел на руки Петра, ломающие кнутовище. Этот голос был так заносчив, что он не сразу сообразил: ведь говорит Мария! И, не успев удивиться, Федор сообразил: да она пытается спасти его Она подсказывает ему, как оправдаться перед царем за несусветную дерзость!
Надо полагать, именно она столь замечательным образом вынудила его согнуться в три погибели, давая Петру доказательства нижайшей покорности. Да, чуть ли не десять лет прожив в другой стране, привыкнув полагаться лишь на себя и подчиняться только себе, Федор подзабыл, что такое Россия, что такое власть в России! Она требует прежде всего нерассуждающей покорности, как и везде на Востоке. Да, забылся он, забылся не ко времени.., спасибо, напомнили! Федор едва сдержал смех: кто бы мог подумать, что эта нежная, молчаливая особа способна на такие тычки и на такую стремительность мыслей и поступков. Впрочем, она ведь играет в шахматы, а значит, умеет и мгновенно оценить ситуацию, предвидеть действия противника. Иного не остается, как ей подыграть.
И он выдавил:
— Простите великодушно, государь! — кое-как осмеливаясь разогнуться и взглянуть на Петра.
А тот словно и забыл о провинившемся: его взор был исполнен недоумения — впрочем, это же чувство отображалось во всех глазах, устремленных на Марию, сейчас отнюдь не напоминающую ледяную статую.
— Экая ты оказалась проворная, Машенька! — протянула Елисавет, неприязненным взором меряя разгоревшееся лицо, сверкающие глаза, высоко вздымающуюся грудь.
— И с коня по такому случаю сама сошла, — как бы про себя проворчала Наталья, переглянувшись с теткой. И ушлый женолюбец Иван Долгоруков, который был весьма проницателен, когда дело касалось прекрасных дам, вдруг с изумлением угадал, в чем причина стычки этих трех особ, которые, право слово, сейчас готовы забыть свое высокое положение и вцепиться друг другу в волосы. Вернее, не в чем, а в ком: причина стычки заключена была в мужчине, и этим мужчиной, к величайшей Ванькиной досаде, был не он. Ай да Федька, ай да пройда заграничная! И когда успел?! Ну, заметит государь, что Елисавет не в ту сторону глазами сверкает, — достанется Долгоруковым на орехи!
А Елисавет и впрямь не унималась: ревниво блестя глазами, так и напирала на Марию:
— Осмелела наконец? То слова от тебя не дождешься, а то…
Она, конечно, была не так проста, как мужчины, перед которыми Маша пыталась изображать возмущение придуманной Федоровой неловкостью. Елисавет видела больше, ощущала глубже, перед ней притворяться не стоило — это Маша поняла сразу и бросилась в бой, высоко вздернув подбородок.
— Не выношу бессмысленной жестокости! — надменно бросила она, не потупляя взора перед бесстыжими глазами Елисавет. — Удали не вижу, чтобы в смерть загонять безоружных и не щадить самых верных!
Она кивнула в сторону перепуганной борзой, которая жалась к ногам стремянного, однако все собравшиеся вмиг поняли смысл ее слов: она намекала на своего отца, который сделал все, чтобы возвести на престол этого мальчишку, с ненавистью крикнувшего:
«Я его в струнку поставлю!» Это поняли присутствующие все до одного — кроме Петра, который был слишком юн, слишком зол, а потому слышал только то, что слышал.
— Уж вы бы лучше помолчали бы, сударыня! — неучтиво отмахнулся он от невесты. — Вот не люблю, когда берутся судить о том, в чем не знают толку! Ежели вашему рассуждению следовать, надобно охотиться только на медведя — и то один на один, с рогатиной!
Для англичан, к примеру, охота — не добыча пропитания, а от веку sport, споот, — он неловко выговорил чужое слово. — Они ради доблести гоняются по полям на конях за безоружною лисицею с собаками…
