После нападения собаки полуживая девушка слегла в постель с отуманенным мозгом, но как гроза освежает душный воздух, так и вызванный внезапным испугом шок рассеял мрак, который окутывал ее сознание. Теперь она охотно вспоминала детские годы и раннюю молодость, когда при ней находилась мать; период жизни между этим временем и настоящим представлялся ей чем-то вроде ночного неба, мрачного, но освещенного страшной кометой и яркими звездами. Кометой был Орион. Минуты счастья в его объятиях и ужасные дни, послужившие расплатой за них, Мандана привыкла считать игрой больного воображения. Ненависть была несвойственна ее душе; бедная рабыня не хотела и не могла питать вражды к сыну наместника. Она понимала, что он не желал ей зла, и остерегалась думать о прошлом из опасения повредить своему здоровью.
– Значит, тебе будет безразлично, если Гашим потребует меня обратно? – начал снова масдакит.
– Нет, Рустем, я даже буду этим огорчена.
– О! – заметил великан, проводя рукой по своей большой голове, на которой стали отрастать густые волосы. – В таком случае, Мандана… Я еще вчера хотел поговорить с тобой, но у меня все как-то не поворачивается язык. Скажи откровенно, почему тебя огорчит мой отъезд?
– Потому… ну, как тебе сказать? Потому, что ты всегда был добр ко мне, что ты мой земляк и говоришь со мной по-персидски, как покойная мать.
– Только из-за этого? – с расстановкой спросил Рустем, потирая лоб.
– Нет, нет! Еще из-за того… ведь если ты уедешь, тебя не будет с нами…
– Вот именно! Ну а если тебе жаль потерять меня, значит, тебе хорошо со мной?
– Почему же и нет? Конечно, нам было так хорошо, – отвечала персиянка, покраснев и стараясь не встречаться глазами с масдакитом.
– Было и есть! – воскликнул он, ударяя кулаком в широкую ладонь левой руки. – Надо же мне когда-нибудь высказать то, что у меня на уме. Если нам хорошо вместе, то и не следует никогда разлучаться.
– Но твой господин не может обойтись без тебя! – возразила Мандана, смутившись еще более. – Кроме того, мы не можем вечно жить в доме этих добрых людей. Мне еще не позволено заниматься ткачеством, но все-таки я в скором времени буду искать работу, так как получила вольную, а такому сильному, здоровому человеку, как ты, невозможно постоянно лечиться.
– Зачем лечиться! – сказал с добродушным смехом Рустем. – Мне надо работать и притом за троих.
– По-прежнему провожая караваны?
– Нет, конечно, – отвечал он. – Мы вернемся на родину, где я куплю себе хороший участок земли для выпаса скота.
Мой старший брат обрабатывает наши поля, а я умею отлично ухаживать за верблюдами; Гашим может подтвердить тебе это.
– Подумай хорошенько, Рустем, о чем ты говоришь?
– Нечего раздумывать, надо приступать к делу! Если ты полагаешь, что у меня не хватит денег на покупку земли, то ошибаешься. Ты умеешь читать? Нет?… – Я тоже не умею, но здесь, в сумочке, лежит счет, написанный рукой моего господина. Я заработал у него одиннадцать тысяч триста шестьдесят драхм, считая плату за труды и проценты с барыша, которые дает мне Гашим, с тех пор как я вожу его караваны. Все деньги оставались у него, потому что он давал мне пищу; на одежду всегда хватало из остатков товара, а я никогда не изводил денег на пустяки. Одиннадцать тысяч триста шестьдесят драхм! Ведь это не шутка, моя голубка? Можно купить что-нибудь на такие деньги?… Да или нет?
Молодой перс посмотрел на свою возлюбленную с торжествующей улыбкой.
– Конечно, можно! – с жаром подхватила Мандана. – А у нас в стране, я думаю, ты приобретешь хорошую землю на свой капитал.
– Ну, вот тогда для нас обоих начнется новая жизнь… Я был семнадцати лет, когда впервые отправился в путь со своим господином, а теперь, во время летнего равноденствия, мне исполнилось двадцать шесть лет. Сколько же времени я странствовал проводником?
Оба задумались над этим вопросом. Наконец девушка робко заметила:
– Кажется, восемь лет.
– Нет, я думаю и все девять, – горячо возразил великан. – Постой, посмотрим!
Рустем взял руку Манданы и принялся считать годы по ее пальцам, сбиваясь со счету, но не прекращая приятной забавы.
Персиянка отнимала свою руку. Наконец масдакит заметил, что ее пальцы, верно, заколдованы.
– Я хочу навсегда удержать эту хорошенькую ручку, – продолжал он, – а вместе с ней и милую девушку. Рустем отвезет тебя домой. Твои заколдованные пальчики будут прилежно ткать и вышивать; мы станем мужем и женой, чтобы никогда не разлучаться больше, и будем вести такую жизнь, в сравнении с которой все радости Эдема покажутся ничтожными.
При этом молодой человек снова взял руку землячки, но она отняла ее прочь и заметила с очевидным волнением:
– Нет, Рустем, я опасалась еще вчера, что мы договоримся именно до этого, однако мне нельзя быть твоей женой, хоть я так благодарна, так благодарна тебе!…
– Нельзя? – глухо спросил перс, и на его лбу надулись жилы. – Значит, ты меня дурачила? И что ты толкуешь о благодарности?…
