— Нет, потому что ты этого не сделала, но поставила своего старика на колени! Ты ведь понимаешь, что победила его? Твой страх больше не управляет тобой! Ты ведь вовсе не задыхаешься, правда? Бледная, взъерошенная, встревоженная и уставшая, ты все же стоишь на ногах и смотришь на него, а не лежишь, забившись в угол и отчаянно хватаясь за горло! — он целует мои волосы и крепче притягивает к груди, а потом снова отстраняется.
— Ну, здравствуйте, князь-батюшка, давно не виделись! — совсем не по-доброму улыбается Воронцов. — Надеюсь, вы гордитесь своей дочерью!?
— Вы все поплатитесь за это, я не прощу подобного унижения! — угрожающе произносит отец.
— Честно говоря, я действительно готов приплатить, чтобы расправиться с вами! — фыркает в ответ Алекс.
— Ты можешь забрать ее и увести к сестре! — кричит Воронцов куда-то в сторону и я, вздрогнув от громкого голоса, оборачиваюсь.
Эрик стоит в нескольких шагах от нас и, поджимая губы, смотрит на меня. Он больше не злится. Теперь на его хмуром лице отражается удивление и замешательство и, возможно, даже беспокойство.
— И позови сюда герцога, приятель, нам нужно встретить гостя со всеми почестями! — продолжает раздавать приказы Алекс — уж он-то точно любит командовать.
— Не спускай с мерзавца глаз! — отвечает ему австриец.
— Уж поверь, если он дернется, я не промахнусь! К примеру, прострелю ему ногу для верности!
В словах Воронцова я не слышу привычной шутливости и даже насмешки, он предельно серьезен, смотрит на отца тяжелым, еще незнакомым мне взглядом, а тот побагровел от ярости, но, увы, его угрозы совсем не напугают молодого человека.
Эрик подает мне руку и тянет назад, явно намереваясь увести обратно в дом, я же робею и прячу взгляд. Чувствую себя чудовищем, ведь я только что едва не превратилась в подобие отца, который привык наказывать людей без суда и следствия!
— Ты совсем заледенела, — ворчит австриец.
— Но мне не холодно, — растерянно бормочу в ответ, спотыкаясь на ровном месте.
— Постарайся взять себя в руки, Алиса! Теперь я вижу, что ты можешь это сделать, ты и впрямь стала сильнее, чем прежде, ты справишься! Твоей сестре незачем волноваться, просто дождись меня, и мы снова поговорим, хорошо? — он останавливается у двери, так знакомо касается моего лица ладонями и заставляет смотреть в глаза.
— Я не хотел обидеть тебя сегодня, прости!
Струна внутри меня лопается и рвется с жалобным и протяжным вскриком, я смаргиваю с потяжелевших ресниц несколько соленых капелек и прикусываю щеку изнутри, приказывая сердцу биться ровнее и не верить этим глазам раньше времени.
Входная дверь распахивается, и Риана тут же с пронзительным криком набрасывается на меня и утаскивает в дом. Она плачет громко и надрывно и ужасно пугает меня! Ощущение такое, будто я уже умерла, а сестра горько оплакивает покойницу.
— Ты… ты… что там вытворяла? Ты с ума сошла, да? Кто дал тебе револьвер, кто научил стрелять? Я чуть не поседела, когда это увидела, думала вы сейчас поубиваете друг друга, или ты сама себя поранишь! Ну что за безумная затея, скажи мне!?
— Не волнуйся так, Ри! Я цела и невредима! — вяло улыбаюсь я.
Нет, вы только послушайте, что она мне говорит! НЕ ВОЛНОВАТЬСЯ! Я судорожно хватаю Алису за плечи, ощупываю взглядом, громко шмыгаю носом, пытаюсь унять слезы, и прикусываю губу… цела и невредима, мерзавка!
Оставив ее одну, я рвусь наружу, желая увидеть отца своими глазами, — ярость во мне клокочет и требует выхода. Кажется, я не совсем понимала, что делала, когда оттолкнув в сторону племянника тетушки Агафьи, приблизилась к отцу.
Мгновение князь сверлил меня удивленным, разочарованным и крайне огорченным взглядом.
— Жива, — угрюмо произнес он, а я, наконец, начала понимать, что он здесь делает на самом деле! Папенька явился, чтобы забрать тело погибшей дочери. Подумать только, даже не пожалел денег и нанял хороший экипаж! Он и не подозревал, что Егор не справился со своей задачей!
— Хорошо, что у вас нет сына и некому будет продолжать ваш род и нести ваше имя и ваши грехи на своих плечах! — мой голос больше не дрожал и не срывался, он был лишен чувств, ведь во мне уже не осталось ни злости, ни обиды, ни страха, словно внутри все выжжено дотла…
Отец столько раз поднимал на меня руку, столько раз угрожал и причинял боль мне и моей сестренке, а я сейчас даже не могу сжать руку и ударить: у меня нет сил, чтобы сыпать проклятия и смеяться над его жалкой участью.
— У вас вообще не должно было быть детей! Знайте же, что для меня и Алисы вы умерли, стерты из памяти, забыты, как страшный сон! — я чувствовала опустошение и холод, но знакомые руки не позволили мне замерзнуть, снова отгораживая от целого мира.
Оливер развернул меня лицом к себе и заглянул в глаза, изучая мое лицо задумчивым взглядом.
— Почему он молчит? — говорю я, действительно не понимая, почему отец не проронил ни слова, не оскорбил и не бросился на меня в отчаянной попытке свершить свое злодеяние.
