— На базар стану ходить, — мечтала вслух успокоившаяся повариха. — Все нормальные люди ходят на базар. Приносят свеженькое, есть с чего готовить. Одна радость. А тут… Надоели мне консервы, с души, как гляну, воротит. Ты с работы придешь, а обед уж на столе ждет, горяченький. Все как у людей, Захарушка. Слышишь?
— Слышу, Маша, слышу, — послушно, как завороженный, ответил Захар Иванович, представляя себе и дымящуюся тарелку на чистой скатерти, и оскаленное пианино, и роскошную пепельницу из тяжелого стекла, и пачку «Беломора» ленинградской фабрики Урицкого возле нее…
Повариха внезапно вскочила и бросилась к окну.
— Ой, — радостно воскликнула она, — Веничек наш идет! С мешком со своим! Совсем как старичок…
Поднялся и Захар Иванович. «Молодец, Венька, — подумал он, хватаясь за спину. — Тоже ходит, любовь заставляет. Дождь ему не дождь, грязь ему не грязь. Глянуть бы — к кому… Пианино, — покрутил он головой. — Нет, это надо же! Маршал, а не баба! Стратег!»
Губы у Веньки были вымазаны чем-то коричневым, поэтому казалось, что они еще сырее, чем на самом деле. Венька так долго топтался у порога, очищая от грязи сапоги, что Захар Иванович не выдержал и высунулся наружу.
— Ну, чего ты, Вениамин? — едва сдерживая нетерпение, спросил он. — Заходи давай.
— Сейчас, Захар Иванович, одну минутку, — с достоинством ответил Венька и широко, как победитель, улыбнулся. — Что, обедали уже?
— Обедали, обедали, — подтвердил невесть откуда взявшийся Евстифеев. — Сигарет принес? — спросил он, пощипывая свою бородку.
Венька передернул плечами, и тут же ему пришлось поддержать соскользнувшую с плеча сумку.
— А как же! — гордо заявил он. — Двадцать пачек!
«Уходил куда-то, совести хватило, — подумал Захар Иванович, косясь на Евстифеева. — Молодец, хоть и бородатый».
— Заходи, ребята, заходи! — поторопил он.
Войдя с достоинством в дверь, Венька оглядел пустой, чисто вытертый стол, сглотнул слюну и швырнул свою сумку на кровать. Отягощенный задний карман тащил его брюки вниз. Венька поддернул их и затолкал на место выбившуюся из-под ремня рубаху в клетку. Из-за перегородки, улыбаясь, вышла повариха. Она успела умыться, и заметить на ее лице следы недавних слез было невозможно. Захар Иванович еще раз смог подивиться на женскую природу.
— Пришел, Веничек? — жалостливо спросила повариха, хотя и так было ясно, что Венька пришел, вот он стоит, живой-здоровый, целый-невредимый, улыбающийся во все лицо. — Кушать небось хочешь?
— Хочу, — признался Венька и украдкой потрогал оттопыренный задний карман. — Не так чтобы очень, но все-таки… — Венька проглотил слюну. — А я вам, тетя Маша, подарок принес.
— Разве праздник какой сейчас? — обеспокоился Захар Иванович. — Вроде ж нет ничего, а? — Он покосился на календарь. — До Восьмого марта два квартала…
Евстифеев после этих слов подмигнул Веньке и нетерпеливо дернул себя за бороду. Он очень хотел курить и уже предвкушал, как осторожно разомнет первую толстенькую сигаретку, как вставит ее в угол рта, как громыхнет спичечным коробком, извлекая спичку, и как прикурит, стараясь не опалить бороду… Лишние разговоры только зря отнимали время.
— Ой, да зачем же ты, Веничек, тратился, — обрадованно пропела повариха, — лучше б мамочке своей денежек послал! И не зови ты меня теткой, разве я старая? — Она метнула взгляд в сторону Захара Ивановича, который смущенно хмыкнул. — Ты меня по имени-отчеству лучше — Марья Петровна…
Венька развязал верх своей торбы и, перевернув ее вверх дном, вытряс все, что там было, на серое одеяло, которым была застелена его кровать. Красный картонный цилиндрик, внутри которого был упрятан флакон отечественных духов, Венька тут же с поклоном, как в кино, вручил поварихе. Марья Петровна, счастливо и немножко глуповато улыбаясь, прижала подарок к груди и покраснела.
Захар Иванович, смущенно покряхтывая, всмотрелся в красное и увидел длинный, связанный из золотых нитей помпон, которым был увенчан цилиндрик. Этот помпон неожиданно напомнил Захару Ивановичу тяжко колеблющиеся кисти бархатных, с вышивкой, знамен и торжественность парадных собраний. Настроение, располагающее к медлительности, даже к чопорности, овладело буровым мастером.
— Та-ак… Ну, а сигареты где? — ломая это настроение, спросил дотошный Евстифеев. — Цацки мы видим, не слепые, а сигареты где?
Венька оглядел сокровища, сваленные в кучу.
— Как где? — отозвался он. — Здесь где-то…
— А где? Где? — продолжал настаивать Евстифеев. — Лично я их что-то не вижу.
— Нет, я покупал, — сказал Венька, теряя уверенность. — Я точно покупал. Двадцать пачек, как сейчас помню. Еще сказал, чтобы «Приму» дали, а не «Дымок». Ты сам говорил, что «Дымок» не любишь.
Евстифеев отставил ногу в сторону и, ехидно морщась, пощипал свою бородку. Потом отступил на шаг и внимательно оглядел Веньку, будто увидел его впервые.
