— Раки любят пиво, — повторил он чужую печальную остроту, добравшуюся до его ушей неведомыми путями.
Шофер объявил, ликуя:
— Машину за вами прислал! Привози, говорит. Посмотрим!»
— И сами бы дошли, — спустившись во двор, пробормотал Боженькин. — Невелики, кажется, баре!
Все свершилось помимо него, как-то само собой, без видимого труда и усилий, и он поэтому чувствовал легкое недовольство и недоумевал: и как такое могло случиться?
— А инструменты ваши? — возразил ему шофер. — Товарищ Огурешин велел, чтобы все в целости…
Следом за старухой почтальоншей, которую пустая почти кирзовая сумка шлепала по животу, на пороге главного корпуса, под лампочкой, которую забыли погасить, показалась воспитательница Людмила Александровна с распечатанным письмом в руке.
— Уезжаете? — спросила она, с легкой грустью щурясь за очками. — Конечно, там вам будет лучше…
Видимо, письмо, которое она получила, долгожданное это письмо не слишком-то обрадовало ее.
— Да ведь как и сказать, — уклончиво ответил Боженькин. Он почему-то чувствовал себя виноватым. — Тут-то, у вас, мы явная помеха, верно? Беспорядок из-за нас, трагедии всякие, разброд и шатания…
Людмила Александровна сунула письмо в надорванный конверт и протянула Боженькину узкую ладонь.
— Рада была с вами познакомиться!
— И я тоже, — ответил он, заметно повеселев, но смутное чувство вины так и не проходило.
— Саш-ка! Саш-ка! Вун-дер-кинд! — скандировал между тем Герка Тетерин, рупором сложив ладони.
Шофер Толя отошел за уголок, в тень, и шептался там со своей Галей, примчавшейся сюда из сада, что-то объяснял ей насчет сухого льда, жары, дождя и долгой дороги. Света стояла несколько поодаль, глядела в сторону и хмурилась.
Боженькин дождался Сашку, подмигнул ему и отправился к директору в кабинет — прощаться и за паспортами. Вчера они быстро нашли общий язык. Баянистом директор оказался, конечно, так себе, ниже среднего, никакой школы, но он ведь ни на что и не претендовал, слушал почтительно и даже записал кое-какие советы Боженькина в настольный календарик. А Боженькину лестно было давать советы человеку, который старше его больше чем вдвое. Зато баян был у директора — заглядение! Аккордионированный. Иногда Боженькин любовался им, по лицу директора бродила довольная усмешка…
Саша обошел вокруг новенькой голубой машины. Эта привычка сохранилась у него с детства. Галя, Света и шофер Толя с интересом наблюдали за ним. Потом шофер кивнул Гале и двинулся вперед, к Саше.
Света попыталась удержать его:
— Не надо, Толь! Слышишь? Зачем?
Но Галя, наслаждаясь властью, приказала:
— Иди, иди! Или боишься?
Шофер сказал:
— Еще чего? — и подчинился, хоть и с неохотой.
— Зачем? Ну зачем вы?.. — повторила Света, и ее пшеничные брови сломались, встали на лбу горестным домиком.
— Слушай, скрипач, а правда, что у тебя отчим генерал? — подойдя к Саше поближе, громко, как у глухого, спросил шофер и оглянулся на Галю.
От неожиданности Саша чуть было не подавился ириской, которую только что успел развернуть.
— Н-нет, — ответил он, помаргивая от недоумения. — С чего ты взял? Какой отчим? У меня отец жив! Ерунда какая-то… Конфетку хочешь?
Галя гордо выступила вперед:
— Ну? А я что говорила?
Света отвернулась:
— Ладно тебе!
Герка взял шофера под локоток, отвел его в сторонку, в тень, и спросил доверительно:
— Как там ваша чернобровая себя чувствует?
Шофер задумался, потом посветлел:
— Ксенька-то? Ее имеешь в виду?
— Ага! Которая командует.
— Тогда она, Ксенька, — обрадовался шофер, разворачивая конфетку. — Запомнил, ты смотри! Познакомить?
— Ха! Спрашиваешь!
— А здесь что, не нашел?
Герка огляделся.
— Где? Не вижу! Здесь, брат, детский садик сплошь! Ясельки. Понял?
— Да? — Шофер покосился на свою Галю, которая что-то доказывала Свете, сердясь и размахивая руками, на ее полные загорелые ножки, почесал под кепкой и увял.
Во двор вышел Боженькин с баяном, и началась суматоха. Только бабка-почтальон сидела себе в машине, но и она по-птичьи, с любопытством, вертела головой.
Когда «кочующее трио» разместилось наконец на заднем сиденье, вперед, к увенчанному хромированным оленем, горячему носу «Волги», неожиданно выскочила Таня. Непонятно было, откуда она взялась. Директор, видимо, пожалел ее и амнистировал, досрочно отпустил с «ковра».
Она крикнула, до белизны сжимая кулачки:
— Уезжаете, да? Уезжаете? Халтурщики! Брехуны вы чертовы, больше никто! — и из глаз ее брызнули непрошеные, злые слезы.
Боженькин даже поежился.
Он незабвенен тем еще,
Что пылью припухал,
Что ветер лускал семечки,
Сорил по лопухам…
— Поехали, — Герка тронул шофера за плечо. — Слушать тут всяких… Ну, что я тебе говорил? Если это не детский сад, то объясни мне тогда: что это такое?
Машина тронулась.
— Погоди… — начал Боженькин, а потом, вспомнив, что мог узнать Сашкин адрес, полистав его паспорт — там же прописка, — огорченно махнул рукой: — A-а, ладно! Вообще-то, если разобраться, тут я виноват…
