У синего вагона-столовой студент Славка, дергая свою шапку за завязки и приплясывая, будто ему кое-куда надо, что-то рассказывал главному инженеру. Очевидно, потешное: инженер рукой в кожаной перчатке трогал себя за лицо и весело похохатывал. Носком ботинка он отодвинул от себя клок газеты. Кто-то, значит, сорвал ее, ненужную, со щита.
Митрофан Капитонович посмотрел на коричневые, с «молниями» вместо шнурков ботинки инженера. «Рублей пятьдесят, модельные, — отметил он про себя, безо всякой, впрочем, зависти. — А этот-то, этот всю ночь слюни пускал! Мамку вспомнил, сиськи захотел… Теперь обратно веселый, птичка божия! В житницы не собирает, что ему?» Инженер стоял к нему спиной, а со студентом Митрофан Капитонович не поздоровался — то ли как с врагом, то ли как с домашним.
Пообедал Митрофан Капитонович торопливо, без аппетита, за пятьдесят копеек: «компот из сухофруктов» два стакана — двенадцать копеек, «шницель мясной с гречкой» — двадцать три копейки, «суп рыбный из натотении» — семнадцать копеек и хлеба серого по копеечке кусок — три куска. Можно было, конечно, и один компот взять, но уж очень мучила Митрофана Капитоновича жажда, да и гречка сухая была, рассыпалась.
Захватить с собой чайную ложечку Митрофан Капитонович не то что забыл, а постеснялся. «Бог с ней, — решил, — с ложечкой. Потом стыда не оберешься! И вилкой обойдусь…» Подняв брошенную на пол телогрейку, обнаружил, что снег, набившийся в горлышко бутылки, растаял и вода пролилась в карман. Пощупав мокрое, Митрофан Капитонович покряхтел, оделся и пошел в контору возвращать долг — три копейки.
Между вагонами ему встретился Цапленков. Он уже, видно, опохмелился и был весел.
— Головка бо-бо, денежки тю-тю, настроение бяка! — весело оповестил он и обнял Митрофана Капитоновича за талию. — Вот люблю я тебя, Митрофан, а за что — не ведаю. Игра природы!
— Все мы игра природы, — ответил Митрофан Капитонович, высвобождаясь из объятий.
— Машина на яме, отдыхаю! — похвастался Цапленков.
Митрофан Капитонович продолжил свой путь к конторе. Петрусенко выдавал зарплату путевым мастерам и аристократии из конторы. Очереди к кассе не было совсем. Вежливо кашлянув, Митрофан Капитонович постучал в бронированное окошко.
— Кто? — донесся до него голос кассира.
— Это я, Кортунов, — ответил он. — Долг вчерашний принес!..
А в это время в почтовом вагоне нескорого поезда ловкие руки повертели простое письмо, не догадываясь о недозволенном вложении, привыкшие разбирать самые заковыристые почерки глаза прочли адрес, и письмо, порхнув, как вспугнутый голубь, отправилось в ячейку — «такой-то тракт».
В командировку Женя Филипцов поехал вместе со снабженцем Борисом Аркадьичем, фамилию которого никак не мог запомнить. В другой город, выдав командировочное удостоверение, косо напечатанное на машинке, суточные и остальное, что полагается, Женю послали не для тяни-толкай. Для этих целей Борис Аркадьич имел некую толику наличных, — разумеется, безотчетных.
Цеху предстояло получить электроискровой станок, а Женя в этом деле был, можно сказать, специалист: учился на месячных курсах и прочел несколько тощих брошюрок.
Не очень новый этот станок переводили с баланса на баланс, и начальство справедливо опасалось, что снабженцу, несмотря на его опыт, без знающего человека всучат какую-нибудь рухлядь, кота в мешке, и тогда сиди, веди деловую переписку, а дело будет стоять.
Женя отправился в командировку впервые и тихо гордился тем, что живет в гостинице, где на первом этаже ресторан, куда гостиничных постояльцев пускают без очереди, а посторонние люди, с улицы, толпятся в это время за стеклянной дверью, украдкой показывая важному, как адмирал, швейцару полтинники и кулаки.
Женю тянуло к уюту зала, грому маленького оркестра, в компанию хорошо одетых, хмельных и разговорчивых людей, но в ресторан они спустились только однажды, в первый после приезда день, «для почина», как сказал Борис Аркадьич, а все остальные дни харчились в заводской столовой, вечерами же употребляли полезный кефир и бутерброды с мокрой колбасой, которые Борис Аркадьич делал сам.
У Жени не было приличного костюма, и это очень стесняло его, но Борис Аркадьич, приглашая его на первый этаж, в ресторан, сделал такой величественный жест рукой, что Женя восхитился:
— Вы, Борис Аркадьич, прямо заслуженный артист! — и отказаться от похода в ресторан не посмел.
Снабженец, польщенно хмыкнув, уединился в конце коридора, а Женя сбежал вниз, в холл.
Там у длинного почтового прилавка озабоченные гостиничные постояльцы, щурясь и морща лбы, втискивали максимум содержания в минимум слов и записывали эти ёмкие слова на бледные телеграфные бланки, покупали талоны для междугородных переговоров по льготному тарифу и строчили длинные письма, вычеркивая, подчеркивая и прикрывая написанное ладонью — от посторонних глаз.
Женя, поддавшись общему настроению, купил открытку с видом на местный драматический театр. На ретушированном фото театр выглядел куда красивей, чем на самом деле, в натуре.
