Убедившись, что всё идеально, ничего нигде не торчит, не жмёт и не болтается, портниха помогла мне выбраться из золотого наряда, после чего мы с ней попрощались, пожелав друг другу всего самого наилучшего.
Сразу после ухода госпожи Лендерт вернулась Илсе, чтобы сказать, что уже пора готовиться к балу, а заодно вручила мне небольшую жестяную коробочку, от которой исходил резкий травяной запах.
— Его всемогущество просил передать вам вот эту заживляющую мазь. Сказал, вы знаете, для чего она.
Ещё бы мне не знать.
Заверив служанку, что я и сама в состоянии выкупаться, я приняла ванную, после чего помазала повреждённый стараниями де Горта участок кожи и едва не застонала от удовольствия. Мазь начала действовать почти мгновенно, и уже спустя каких-то полчаса я спокойно сидела перед зеркалом, пока Илсе собирала мне волосы в высокую причёску.
Сидела и настраивалась на непростой вечер, отчаянно уповая, что в Каменном дворце не будет Жеребчика (он ведь уехал!) или ещё кого-то, кто сможет ткнуть в меня пальцем и заявить всем собравшимся там охотникам за иномирянами: «Эта девица кто угодно, но только не Филиппа! Ату её, ваши всемогущества!».
После этапа прихорашивания начался этап упаковки наины, и, если госпожа Лендерт меня щадила, то Илсе решила быть беспощадной. С виду вроде бы хрупкая, но сколько же в ней силищи… Служанка так затянула мне корсет, что я едва не отправилась прямиком из спальни на небо к их Созидательнице.
— Илсе, — просипела, считая вертящиеся перед глазами звёздочки, которых с каждой затяжкой… утяжкой(?)… в общем, придушением меня корсетом становилось всё больше, — за что ты так ненавидишь своего господина?
— Я? — голос у камеристки испуганно дрогнул. — Я почитаю и глубоко уважаю нашего господина. Он самый… самый…
— Ты же сейчас убиваешь его наину.
Самым садистским способом из всех возможных.
— Но ведь так положено, — после недолгой паузы растерянно пролепетала служанка.
— Положено убивать?
— Нет, что вы! — судя по голосу, Илсе снова заволновалась. — Положено туго затягивать корсет, ведь чем тоньше у леди талия, тем она изысканнее и прекраснее.
И дохлее.
— Я, конечно, понимаю, что красота требует жертв, но то, что ты сейчас со мной вытворяешь, больше смахивает на жертвоприношение. Ослабляй скорее, пока я ещё в состоянии дышать и, в принципе, жить.
Илсе сдалась не сразу, всё пыталась меня убедить, что на светских мероприятиях, вроде королевского бала, леди просто обязана быть тоньше тростиночки. А я меж тем пыталась донести до неё одну простую истину, что в таком состоянии я даже до дворца не доеду. Доедет только моё бездыханное тело.
В итоге победа осталась за мной, но какой ценой! Из рабских покоев я выходила слегка на взводе, волоча за собой дурацкий шлейф. Как выяснилось, стоять в таком платье было не сложно, чего не могу сказать обо всём остальном. Удивляюсь, как спустилась по лестнице целой и невредимой, не наступила ни на одну из многочисленных юбок и не преодолела часть ступеней кубарем.
Невесты с первой по четвёртую уже были в холле, сверкали улыбками, нарядами и драгоценностями. Марлен и Винсенсия остановили свой выбор на серебряной цветовой гамме, Одель блистала в золотом парчовом платье, настолько пышном, что я всерьёз задумалась о том, а запихнём ли мы её вообще в карету. И даже если запихнём, как потом будем оттуда выпихивать?
Может, отправить третью невесту на курочке? Тьфу ты, я хотела сказать, на Гертруде!
Налицо пагубное влияние Морока.
Видимо, на этот бал было принято наряжаться в цвета металлов, благородных и не очень. Паулина, например, остановила свой выбор на платье медного цвета. Одна замысловатая вышивка на юбке чего стоила! Корсаж и вовсе заслуживал отдельного внимания. Переливавшийся всеми оттенками меди, от бледно-жёлтого до насыщенного коричневого, он плотно облегал тонкую талию наины и очень походил на змеиную чешую. Из точно такой же ткани были пошиты длинные перчатки, и я бы сказала, что это стопроцентное попадание в образ невесты-гадюки — «змеиная чешуя» и Полька пребывали в полнейшей гармонии. Глубокий вырез подчёркивало массивное колье из жёлтых камней, пальцы украшало несколько перстней.
— Красивое платье, — окинула меня оценивающим взглядом Винсенсия.
— Но где же украшения? — захлопала ресницами Одель.
У неё даже кожа блестела, отливая золотом, в то время как пышную грудь Марлен щедро обсыпали серебристой пыльцой.
Я боялась, что буду выделяться? Нет, не буду. Даже как-то спокойнее сразу стало.
— Чего нет, того нет, — развела я руками.
Паулина пренебрежительно фыркнула, всем своим видом показывая, что в их сплочённые аристократические ряды затесалась голодранка и выскочка.
Развить тему об отсутствии у меня побрякушек и от души позлорадствовать у наин не получилось. Наш милый щебет прервало появление его всемогущества, и, если невесты сегодня блистали (и блестели), то де Горт выглядел так, будто собрался на похороны.
