А теперь представим, что "полтергейст" выходит за стены помещения.
Что ему мешает сделать это? Стены? Привычка к облюбованному месту? Если и бывает такая привязанность, то из нее может быть и исключение, не так ли? Что мешает "полтергейсту" выйти на свежий воздух, поглазеть на луну, поговорить с прохожим? Эндрю Джексон, например, слышал его голос, подъезжая к дому Беллов. Значит, это вполне в его правилах. "Полтергейст" ходил по двору с огнем, похожим на свет лампы. Или перемещался по двору в виде света лампы, в виде огня – можно сказать и так. А что мешает ему пойти в таком облике дальше? Что мешает ему подняться в небо и водить со своими "братьями по разуму" хороводы по освещенным луной облакам? Что мешает ему носиться над землей в виде огненного шара и приводить в замешательство не одного человека, а толпы людей? Можно делать это с размахом и поднимать над землей, переносить, выбрасывать из облаков такие вещи, от которых люди будут просто в интеллектуальной прострации. Они ведь привыкли к тому, что лягушки и булыжники сами по себе не летают, а тут можно сбросить на их очень умные головы все что угодно. Пусть потом одни будут в синяках и чуть ли не сойдут с ума, а другие им не будут верить… Какая разница? Главное – это будет захватывающе!!!
Научная дотошность собирателя отверженныхнаукой фактов и предвзятое невежество людей науки Одним из самых первых и самых грандиозных исследователей необыкновенного был американец Чарльз Гай Форт. Человек, ведший самую обычную внешне, самую неприметную жизнь. Его жена была самым обычным человеком, абсолютно лишенным какой-либо любознательности. Ей даже неинтересно было, что копит ее муж в груде пустых коробок из-под обуви, чем постоянно занят его ум. У нее не было притязаний на знание чего-то вообще, а потому не было повода и критиковать чью-то точку зрения, чей-то взгляд, чей-то подход, чей-то интерес. И ничто в семейной жизни не мешало Чарльзу Форту заниматься своим любимым делом. А в коробках у него хранилось нечто странное – "Красный дождь над Бланкенбергом 2 ноября 1819 года", "Грязевой дождь над Тасманией 14 ноября 1902 года", "Хлопья снега величиной с блюдце в Нэшвилле 24 января 1891 года", "Дождь лягушек над Бирмингемом 30 июня 1892 года", "Осколки летающего айсберга, обрушившиеся на Рим и Руан 5 мая 1853 года", "Лодки небесных путешественников", "Крылатые существа на высоте 8 км в небе над Палермо 30 ноября 1880 года", "Крики, раздававшиеся с неба Неаполя 22 ноября 1832 года", "Каменные топоры, посыпавшиеся на Суматру вместе с молнией", "Выпадение живой материи", "Светящиеся колеса в море", "Дожди из серы и из мяса", "Останки великанов в Шотландии", "Гробы маленьких внеземных существ в скалах Эдинбурга", "Огненные шары", "Следы ног сказочного животного в Девоншире", "Летающие диски", "Следы "кровососных банок" на склонах гор", "Сети на небе", "Капризы комет", "Странные исчезновения", "Необъяснимые катастрофы", "Надписи на метеоритах", "Черный снег", "Зеленые солнца"…
Нет, Чарльз Форт не был пациентом психиатрической больницы, напротив, он был завсегдатаем библиотек. Его интерес распространялся на все газеты, журналы, ежегодники и хроники всех стран мира и всех веков. Ведь не был же весь мир сумасшедшим? Рядом с коробками, наполненными заметками из газет, в квартире стояли стопки научных журналов за десятки лет. А заметок в коробках было двадцать пять тысяч! Для Форта они были маленькими существами – странными, иногда уродливыми, иногда с причудами, – которые отвержены миром за их необычность, странность. Они состоялись как события когда-то, имели место в пространстве и времени, но остались только на пожелтевшей бумаге газет и в памяти очевидца, который с ними встретился нос к носу. Для всего остального человечества они не больше, чем курьез, развлечение, потому что новая религия, которую назвали наукой, запретила думать о них всерьез, сказав: "Этого не может быть, раз и навсегда!" Она запретила их, но, тем не менее, они каждый день нарушали этот запрет. И Чарльз Форт увлеченно и добросовестно собирал эти факты.
Но однажды его осенило. Оказывается, все, что он делал, – впустую, что надо было делать совсем не так. Он решительно сжигает все, что накопил за много лет, все свои заметки об этих странных отверженных фактах. Он решает уничтожить старый храм, чтобы на его пепелище создать новый, со всей тщательностью и дотошностью, которой так гордится наука. Ему теперь надо выслушать Науку, что же она говорит по всем направлениям знания на данный момент, на чем зиждется ее уверенность во всезнании, которая позволяет ей с такой легкостью отрицать добрую половину мира и большую часть происходящих событий. И еще, решает он, нужно точно также собрать все эти факты, но только тщательно проверив достоверность каждого.
