Ламберт стоял недвижимо, лишь едва заметно покачиваясь, словно вот-вот сейчас рухнет без чувств. Питт твердо взял его за руку и вынужден был приложить силу, чтобы сдвинуть его с места.
– Идем, – приказал он резко. – Вы уже ничем не способны ему помочь. Мистер Ливси!
Тот хоть и с некоторым трудом, но все же осознал, что требуется и его помощь. Взяв Ламберта за руки, они подвели его к стулу.
– Садитесь, – мрачно сказал Ливси. – Дышите глубже. Ужасное потрясение для вас. Очень скверное дело. Представляю, что вы почувствовали, когда обо всем узнали. К сожалению, у меня нет с собой бренди, и сомневаюсь, что Патерсон держал его дома.
Ламберт отрицательно покачал головой и открыл было рот, но не издал ни звука.
Питт оставил их и опять вошел в спальню. Вопросы, которые не давали покоя Ламберту, когда они ехали, теперь теснились в его голове, но прежде, чем ответить, он должен установить кое-какие факты.
Томас дотронулся до руки Патерсона. Тело слегка покачнулось. Плоть была холодная, рука – жесткая. Он мертв уже несколько часов. Темные форменные брюки. Рубашка, порванная в одном месте. Сержантские знаки отличия сорваны. Он был в сапогах. Сейчас почти середина дня. Очевидно, Патерсон не сразу переоделся, когда пришел с последнего дежурства накануне. Если бы он спал эту ночь и поднялся утром, одеваясь на работу, его тело еще сохранило бы немного тепла и было бы вялым. Нет, он, должно быть, умер поздно вечером накануне или же ночью. Очевидно, все-таки вечером. Для чего ему быть в форме ночью?
Крючок, на котором висело тело, был вбит в середину потолка, от которого до пола было десять-одиннадцать футов, там обычно и вешают лампы. Вокруг не было нагроможденной мебели, что помогло бы влезть наверх. Нужно было быть очень сильным человеком, чтобы поднять Патерсона и повесить на крючке. А чтобы повеситься самому, надо было дернуть снизу за свободный конец веревки, чего сам Патерсон, естественно, не мог сделать, если допустить, что у него была причина для самоубийства.
Для порядка Питт огляделся в поисках записки, хотя был уверен, что совершено убийство – самоубийством это не могло быть просто физически. Но он ничего не обнаружил. Все опрятно, просто, невыразительно. Кровать с деревянным изголовьем стояла в дальнем конце комнаты. Из глубоко утопленного в стену окна можно было видеть узкую улицу с несколькими строениями и чем-то вроде конюшни.
Справа возвышался шкаф для одежды, шагах в четырех-пяти стоял комод. В комнате были также три стула: один мягкий, два других – жесткие и с прямыми спинками. Все выстроились в ряд у стены. Если бы Патерсон использовал один из них для самоубийства, он должен был поставить его под лампой, и, очевидно, тот упал бы на пол от движения ноги.
Питт подошел к стульям и внимательно, один за другим, осмотрел. Нигде не заметно царапин или следов. Но если бы сержант был не в сапогах, тогда тоже ничего не осталось бы.
Тут он услышал шаги Ливси у двери и оглянулся.
– Что-нибудь выяснили? – очень тихо спросил тот.
– Немногое, – ответил Питт, выпрямляясь и снова обводя комнату взглядом.
Ее безликость и равнодушие странно угнетали, создавалось впечатление, что Патерсон жил и умер в каком-то безвоздушном пространстве. Однако если бы здесь были книги, фотографии, письма, предметы ручного труда, выбранные со значением и заботливо, Питту было бы еще больнее. А сейчас он ощутил атмосферу тщеты и одиночества, словно кто-то проскользнул мимо незамеченным. А ведь этому человеку было, наверное, не больше тридцати двух – тридцати трех лет. Он прошел свой земной путь едва ли до середины, и уже все кончено. Осталась пустота.
В голове зазвенел вопрос Ламберта: «Почему?» Кто мог сделать это и почему именно сейчас?
– Мне кажется, он уже был мертв задолго до моего прихода, – тихо продолжал Ливси. – Клянусь Богом, хотел бы я прийти именно тогда, когда получил вчера вечером его записку! Может, мне удалось бы его спасти.
– Он прислал вам письмо? – удивился Питт и сразу почувствовал нелепость вопроса. Он уже давно должен был спросить у Ливси, зачем он тут и что делает. У членов Апелляционного суда не в обычае посещать полицейских у них на дому. – Извините, – сказал Томас, – я как раз хотел спросить, почему вы здесь оказались.
– Вчера он прислал мне записку, – голос у Ливси все еще был хриплый, словно во рту у него пересохло. – Он писал, что узнал нечто, что очень его обеспокоило, и хотел бы мне об этом рассказать. – Ливси порылся в кармане, вытащил сложенный листок и подал его Питту.
Инспектор прочел написанное. Буквы, хотя писавший спешил и волновался, казались чеканными.
