«Да!» – подтверждаю я, и мне кажется, что в этот момент мы с мамой тоже чуть-чуть миримся. А может, это всё Женькино заразительное настроение.
Женькина бабушка угощает нас домашней лапшой, а дедушка опять рассказывает «один страшный случай» – знает, что мы это обожаем. А случай о том, как Женькин дедушка в детстве шлёпнулся в погреб, а дома никого – все в огороде. И вот, пока он сидел в темноте, такого понавидался! Вся чертовщина, какая есть, вся развелась у них в погребе – тут тебе и домовой, и кикимора косматая, и целый выводок чертенят. Бедный маленький Женькин дедушка! Только через два часа его оттуда достали – на вой сбежались. И главное, добавляет дедушка, выл-то вовсе не он, а кто-то, кто в бочке с огурцами сидел.
– Ну хватит страсти-мордасти на ночь глядя рассказывать, – говорит бабушка и вынимает из духовки ржаной смородиновый пирог.
Мы подхватываем дедушкину историю и вспоминаем всякие «страсти-мордасти». Меня однажды ночью кто-то ледяной рукой за ногу схватил, а у Женьки был вещий сон, что у неё ноутбук сломается, и ведь на следующий день и правда сломался.
Вот и норвежский лесной кот Юля отрывается от созерцания высоток и приходит послушать. Ему, наверное, тоже есть что рассказать. Кошки чувствуют присутствие потусторонних сил – это все знают.
– И Юля бы тоже кого-нибудь почувствовал, – говорит Женька, – если бы хоть иногда отходил от окна.
Даже бабушка подключается к игре: когда она стоит у плиты, ей иногда слышится, как будто кто-то шныряет по верху шкафчиков. Маленькие такие шажочки. Раз-раз-раз – и опять тишина.
– А вдруг это мыши?! – пугаемся мы с Женькой.
– Да нет, это домовой! – успокаивает нас дедушка.
На каникулах я снова возвращаюсь к дневнику – двадцать седьмого марта, в день рождения папы. Сегодня ему исполняется сорок три года. Я смотрю на его страничку – она всё так же пуста, только фотография, дата рождения и несколько картинок-поздравлений на «стене». Но мне она уже не кажется такой пустой: я будто вижу фотографии, которых там нет. На них папа держит на руках маленькую Еву.
Странный день. С самого утра я какая-то потерянная: хожу и не знаю, чем себя занять. Вроде каникулы, куча вариантов, но всё не то. И тогда я раскрываю дневник на чистом развороте. Вверху пишу число: «27 марта».
И, подумав, добавляю: «День рождения папы».
Несколько недель назад я совсем иначе представляла себе этот день. Думала, мы с папой уже будем знакомы. Да что там, я была в этом уверена. Мечтала, как мы с Филиппом будем поздравлять папу по скайпу и у папы на загорелом лице появится большая белозубая улыбка. Мы виртуально чокнемся морсом и съедим по куску именинного пирога. Это казалось мне таким естественным и осуществимым.
Теперь я всё представляю по-другому. Папа, его жена и новая дочка Ева сейчас, должно быть, на пляже, отмечают папин день рождения. Перепрыгивают маленькие волны и убегают от больших. Закапывают папу в песок так, чтобы только голова в панамке торчала. А потом едят фрукты, прячась от солнца под огромным красным зонтом. Или жёлтым. Едят они, конечно же, апельсины.
Недавно мама принесла пакет апельсинов и сказала, что они египетские. Не то чтобы я очень люблю апельсины, но «египетские» звучало так вкусно и солнечно посреди мокрого туманного марта, что сразу захотелось попробовать. А они и правда оказались сладкие.
Вот такие апельсины и едят сейчас, сидя под жёлтым зонтом на берегу Красного моря, папа, его жена и маленькая Ева. И небо над ними – синее-синее. У нас тоже такое бывает, но редко, а там, наверное, каждый день. А море – я даже не знаю, какого оно сегодня цвета. Пожалуй, тёмное с зеленоватым отливом. И прохладный ветерок, чтобы им там было не жарко.
Вот что я записываю в дневник. А потом иду на кухню, потому что мне тоже ужасно хочется апельсинов. Апельсины лежат горкой на фруктовой тарелке на подоконнике и пахнут раскалённым песком и морским ветром. Я беру один, верчу в руке, разрезаю пополам, и глаза как будто слепит от летнего солнца. Я режу апельсин на маленькие треугольники, складываю в чашку и уношу в комнату.
Не удержавшись, всё-таки заглядываю на предыдущую страницу дневника. Последняя запись о том, как я боюсь, что Василиса Никитична донесёт маме про Филиппа и мама запретит нам общаться, а ведь это мой старший брат – я только что нашла его и не могу потерять.
Я перечитываю это и думаю: и всё-таки мы потерялись. И не только из-за мамы с Василисой Никитичной.
Вечером, когда возвращается мама, я выхожу из комнаты. В последнее время я сижу закрывшись, но сегодня мне не хочется быть одной. Пока мама разогревает суп, я чищу очередной апельсин.
– О-о-о, а со мной поделишься? – просит она.
Я кладу ей в рот апельсиновый треугольник. От удовольствия мама закрывает глаза и мычит:
– М-м-м! Блаженство!
А потом спрашивает:
– Ну как каникулы?
