Джек поднял карабин и включил прицел: луч невидимого света выхватил из темноты полицейского.
Он навел перекрестье на его грудь. Полицейский дышал с трудом и будто бы говорил сам с собой.
«Стреляй!» – приказал себе Джек.
«Это же красный», – напомнил он себе, хотя больше уже в это не верил.
«Стреляй!».
Карабин в руках вдруг отяжелел, прицел сбился.
СТРЕЛЯЙ!
Он вновь вскинул карабин, взял в центр перекрестья широкую грудь. Спусковой крючок трепыхнулся, карабин кашлянул сквозь глушитель. Отдачи Джек почти не почувствовал. Он увидел, как тело дернулось и завалилось на бок.
Джек отключил прицел, поставил карабин на предохранитель и перекинул оружие через плечо.
Спуститься с дерева на землю не составило труда, даже с громоздким блоком питания. Джек повернулся и зашагал вниз по холму. Он дошел почти до середины склона, когда услышал вой первой сирены.
Голоса.
Джек очнулся от воспоминаний.
Щелчок: прицел приведен в рабочее состояние.
Они шли, оживленно беседуя. Высокий мужчина и мальчишка, ростом поменьше. Оптический прибор работал отлично. Он видел их отчетливо. Они быстро шагали по лесной тропе, вившейся между двумя невысокими холмами вдоль ручья. Расстояние стремительно сокращалось: семьдесят ярдов, шестьдесят…
Джек большим пальцем перевел защелку предохранителя и стал медленно прицеливаться, беря на мушку высокого, который вырисовывался в прицеле зеленым призрачным силуэтом. Центр перекрестья лег на грудь мишени и будто прирос к ней. Палец вдавился в изгиб спускового крючка.
Они вышли из леса под ослепляющие лучи заходящего солнца. Расс, вырвавшись из зеленой лесной мглы, вздохнул свободнее. Перед ними стояла убогая хижина. Под ее гниющими стенами и в палисаднике пестрели полевые цветы.
– Он наблюдает за нами, – сказал Боб. – Я кожей чувствую его взгляд и только что заметил, как за окном что-то шевельнулось.
На пороге появился старик, уставившийся на пришедших злобными глазками. Неожиданно он нырнул назад и через секунду встречал их уже с ружьем в руках.
– Убирайтесь отсюда! – заорал он. – Ишь театр нашли, черт бы вас побрал. Это частное владение. Так что сваливайте подобру-поздорову, пока не набил вас картечью.
Джед Поузи словно весь состоял из злости – костлявый, беззубый, в мешковатом холщовом комбинезоне, комок сухожилий и ненависти. Оголенные руки испещрены татуировками – свидетельствами тридцати пяти лет тюремного заточения, на худом лице два шрама, но свирепые глаза не слезятся; седые волосы острижены под ежик.
– Убирайтесь, – повторил старик, вскидывая ружье, – или я, видит Бог, повышибаю все ваши чертовы мозги.
– У нас к тебе дело, – заявил Боб.
– С такими, как вы, мистер, я дел не имею. На негров работаете? Держу пари, это проклятые черномазые прислали вас сюда. Проваливайте, или, клянусь Богом, я отправлю вас в ад, как того проклятого негра.
– Мы ни на кого не работаем, – отвечал Боб. – Я – Боб Ли Суэггер, сын Эрла Суэггера, и пришел сюда поговорить о том дне, когда погиб мой отец. Больше мне от тебя ничего не нужно, Джед.
Старик опустил ружье, но агрессивности в нем ничуть не убавилось. Напружинившись, сотрясаясь от злости мелкой дрожью, он смотрел на них исподлобья, словно терьер, готовящийся вцепиться в горло. Его маленькие глазки, превратившиеся в щелки, налились кровью.
– Твой чертов папаша сломал мне челюсть, – взвизгнул Джед. – Вот почему у меня такое безобразное лицо. Из-за твоего сукина родителя я вот уже сорок лет страдаю.
– Если мой отец врезал тебе, значит, было за что, Джед, и я уверен: этот удар ты запомнил на всю жизнь.
Джед отступил на шаг. В его глазках что-то вспыхнуло, подтверждая предположение Боба: да, независимо от того, что происходило после, Джед Поузи прекрасно помнил тот день, когда Эрл Суэггер свернул ему челюсть.
– Что ты хочешь знать? – спросил старик. – Это же было так давно. Джимми Пай убил твоего отца, твой отец убил Джимми Пая и его брата Буба.
– Мне надо кое-что уточнить.
– С какой стати, черт побери, я должен распинаться перед каким-то Суэггером? Нет такого закона, что я должен разговаривать с тобой.
Старик сплюнул в пыль вязкую табачную слюну.
– Закона, может, и нет, – сказал Боб, – но есть кое-что другое. То, что старый козел вроде тебя понимает хорошо. Деньги. Ты уделишь мне час своего времени, я дам тебе двадцать долларов.
– Двадцать долларов! Ты меня за идиота держишь, мистер? Двадцать долларов? Сорок, Суэггер! За сорок долларов я отвечу на все твои вопросы, будь они прокляты.
Расс двинулся вперед, но Боб его остановил.
– Я сказал «двадцать долларов». Значит, двадцать. И ни цента больше. С мерзавцами я не торгуюсь. Пошли, Расс. – Боб повернулся, потянув юношу за собой.
Расс бросил на него ошеломленный взгляд, как бы спрашивая: «Ты что, спятил?», но Боб рванул его за плечо, заставляя следовать за собой к лесу.
– Будь ты проклят, Суэггер. Тридцать долларов.
Боб обернулся.
– Я же сказал, со швалью я не торгуюсь. Бери, что дают, либо я ухожу, и не видать тебе двадцати долларов как своих ушей ни сегодня, ни завтра, ни через сто лет.
– Будь ты проклят, Суэггер.
