Ситуация достигла апогея, когда прямо в разгар этого ночного разговора между Чемберленом и Гитлером пришло сообщение о том, что Бенеш объявил о всеобщей мобилизации. Однако Гитлер в ответ на это выказал редкое присутствие духа и заявил, что, несмотря на эту чудовищную провокацию, не станет предпринимать ничего против чехов, хотя бы до того времени, пока мистер Чемберлен находится на германской территории. Выработанный в те дни «меморандум» скорее походил на ультиматум, или «diktat!», как охарактеризовал его посол Гендерсон. Чемберлену удалось добиться переноса сроков начала эвакуации с территории Судет на 1 октября, с заверением Гитлера: «Вы — единственный человек, которому я когда-либо шел на уступку». Еще раз Гитлер с большой серьезностью объявил, что это было последним из его стремлений в Европе, и еще раз он распространил старое видение «то, что синее, — ваше», имея в виду господство Британии на море, для себя же оставляя господство на континенте. Расставались они в два часа ночи уже 24 сентября в исключительно дружелюбной атмосфере взаимопонимания, которую Кэдоган охарактеризовал как «гипноз»[443].
Под этот гипноз неожиданно попал и Галифакс, который по возвращении Чемберлена, выслушав его рассказ, тут же выразил согласие все отдать Гитлеру и полностью удовлетворить его требования к чехам. Что-то странное творилось с министром иностранных дел; это, к сожалению, не нашло отражения в его дневниках, но его зигзаг тут же зафиксировал Кэдоган, который опять-таки сам переменил позицию и уже выступал с совершенно провоенными заявлениями. Кэдоган провожал Галифакса домой и обрабатывал на предмет того, что такие чудовищные условия рекомендовать к принятию нельзя. В итоге лорд Галифакс был лишен возможности выспаться и выговаривал наутро своему заместителю: «Я очень рассержен на вас. Вы обеспечили мне бессонную ночь. Я проснулся в час и не смог заставить себя заснуть снова. Но я пришел к выводу, что вы были правы, и в Кабинете, когда премьер-министр спросит меня, что предпринять, я порекомендую отказать условиям Гитлера»[444].
Невыспавшийся и рассерженный Галифакс пошел портить настроение всем остальным, в первую очередь, разумеется, премьер-министру, который уже и не помнил, что такое спать в час ночи, он ложился обычно куда позже. Чемберлен был невероятно потрясен, когда обнаружил, что за ночь мнение «гладкого и надежного Эдварда» полностью изменилось. Он написал ему: «Ваше полное изменение позиции с тех пор, как я видел Вас вчера вечером, является ужасным ударом по мне, но, конечно, Вы должны иметь и свое мнение. Остается узнать, что скажут французы. Если они скажут, что войдут (в войну. —
Первый человеческий порыв лорда Галифакса — не допустить войны — за ночь сменился, о чем и говорил в телеграмме граф Гранди (в стиле стандартной дипломатии, мало общего имеющей с человеческим отношением к вопросу). Невиллу Чемберлену нужно было победить не только Гитлера и Бенеша, не только провести мучительные переговоры с французской стороной (а Даладье и Бонне уже спешили в Лондон), ему надо было еще и своих коллег отговаривать от военной развязки. Единственный, кто понимал ситуацию, был Сэм Хор. На состоявшемся заседании Кабинета с участием французов он говорил о том, чтобы сразу согласиться со всеми требованиями Гитлера ввиду смертельной усталости премьер-министра. Чемберлен благородно возражал, мотивируя это тем, что на карту поставлена судьба миллионов. Теперь уже, по мнению Кэдогана, «загипнотизированы» оказались Бонне и Даладье, которые верили, что судьба Европы зависит от мистера Чемберлена, а не от герра Гитлера[446].
