Она была права. Я уже и забыла, что должна была ожидать сегодняшнего дня с замиранием сердца и ощущением того, что скоро моя жизнь изменится к лучшему. Но Диана упомянула об этом — и вот оно, учащенное сердцебиение. Но все же не стоило тешить себя надеждами, которые могли и не оправдаться.
— Это экспериментальное средство, — напомнила я. — Вполне может быть, что я останусь одинокой омегой до конца своих дней.
— Ох уж, одинокой, — лукаво улыбнулась Диана. — Вступишь в клуб взаимопомощи, займешься волонтерством, ударишься в карьеру. Выйдешь замуж за человека, в крайнем случае. Пойдешь против общества, так сказать, станешь активисткой.
Мы рассмеялись. Диана — непритворно, заразительно, а я — нервно, чуть-чуть фальшиво. Я завидовала ее способности находить положительные стороны везде, даже в ситуациях, когда все выглядело безнадежно.
— А ты веришь? — вдруг серьезно спросила Диана. — В то, что это поможет?
Я тяжело вздохнула, понимая, что подруга лишь хочет поддержать меня.
— Не знаю, — честно призналась я, отворачиваясь к окну. — Может, и поможет. И все-таки скоро я почувствую его. И он меня, конечно.
— Не волнуйся, — мягко произнесла Диана, вставая и обнимая меня сзади. — У тебя все получится. Ты хорошая, умная, красивая. Да еще и невинная — полное комбо! Просто чуть-чуть терпения.
Я улыбнулась, хотя внутри все было иначе. Как раз терпения у меня уже и не было. Полтора года — это много, чтобы надеяться, что все переменится само по себе. С каждым годом вероятность уменьшалась, и мы обе это осознавали.
Она встала, заправляя длинные темные волосы за уши.
— Ладно, я пойду в столовую, а тебе ведь нельзя есть, да?
— Пока нет, — с сожалением констатировала я. — Только через три часа после укола.
На входе в лабораторию я столкнулась со знакомыми лицами — за полгода мы уже все перезнакомились. Кто-то кивнул мне, кто-то помахал. В основном все сделали это машинально, рассеянно. Потому что, как и я, были сосредоточены на главном: ожидании укола, после которого все должно было измениться.
— Что ж, спешу сообщить, что препарат усваивается успешно, — седовласый доктор с полуулыбкой посмотрел на меня из-под седых кустистых бровей, и, кажется, был искренне за меня рад. — Совсем скоро вы встретите своего альфу.
Я же не была так уверена. Добродушный эскулап был человеком: откуда ему знать, встречу я кого-нибудь или нет? Да и вообще я никогда не была оптимисткой.
Но кто же мог знать, что врач, сам того не подозревая, окажется чертовски прав.
Причем дважды.
Прошло несколько дней после того, как я закончила курс уколов. Вроде бы по логике я должна была почувствовать что-то — хоть намек, хоть искру, что мой истинный альфа где-то рядом. Но ничего.
Я ушла в подготовку к выпускным экзаменам. Каждый день был расписан по минутам: библиотека, консультации, опять библиотека. Я жаждала забыть обо всем, утопить свое разочарование в зубрении билетов и цитат.
Старалась не думать о том, что чуда не произошло, и препарат дал какой-то сбой. Причем, видимо, именно на мне, ведь девчонка из параллели встретила своего альфу уже на следующий день после завершения курса.
Мне было до слез обидно, что все эти полгода я жила ожиданием. Пролетело чуть больше недели, а я ни разу не ощутила какого-то особенного импульса, указывающего на одного из альф Академии. Пустота внутри выросла до размеров пустыни, простирающейся на километры и поглощающей солнце.
Правда, и выходить в люди я стала гораздо реже: официально пары закончились, и теперь нужно было посещать только библиотеку и столовую. Бродить бесцельно по улицам Академгородка теперь представлялось бессмысленным и тягостным. Каждый раз я чувствовала себя чужой среди чужих — словно случайно затесалась сюда мимоходом, но никак не вписывалась в общую картину жизни вокруг. Судя по всему, необходимо было смириться, что моя участь — стать одинокой омегой.
Безрезультатные месяцы терапии будто уничтожили в моей душе остатки надежды. Я уже не ждала чего-то великого, просто хотела дожить до выпуска, выбить себе хорошую работу и постараться стать полноценной личностью, несмотря на отсутствие пресловутой истинной пары. Ведь если для меня не предназначено альфы, значит, оставалось учиться жить без пустых упований.
Общественное восприятие таких, как я, было жестким. В нашем консервативном обществе роль омеги преимущественно сводилась к поиску и созданию пары.
Если у какой-то омеги не получалось сойтись с истинным, окружающие всегда жалели ее за спиной. Все сочувствовали ей за глаза, тихо перешептывались между собой и искренне считали такую омегу неполноценной и ущербной.
Омеги, оставшиеся одни, были вынуждены бороться. Нужно было прикладывать невероятные усилия, доказывая, что твоя ценность и значимость существуют независимо от наличия пары. Обществу требовалось постоянное подтверждение твоей полезности: каждый поступок как будто проверялся строгим экзаменатором.