Она снова мысленно перенеслась в ту ночь, вспомнила Руна в своих объятьях, их невысказанную взаимную любовь, наконец выразившуюся в жаре уст, сплетении тел, в негромких словах любви. Она знала, что происходящее возбраняется священнику, но почти не ведала, сколь крепко эти законы сковывают зверя, воистину таящегося в Руне. И едва оковы были порваны, его лик наконец показал свои клыки, свои темные вожделения, исторгнув ее из прежней жизни в одну нескончаемую ночь.
А теперь Рун, судя по всему, натравил того же зверя на другую женщину — другую, к коей явно неравнодушен.
А еще в этой привязанности Элисабета узрела свой шанс. При случае она использует их взаимные чувства против них же самих, дабы погубить обоих.
Пока же она должна удовольствоваться ожиданием. Придется отправиться с группой Бернарда, хотя к самому кардиналу она особого доверия не испытывала. Ни теперь, ни уж наверняка во время своей смертной жизни. Еще тогда она стремилась упредить Руна против Бернарда, ощущая, какие бездонные секреты таятся в бессердечной ханжеской груди последнего.
Тут ее чуткий слух уловил, как в соседнем экипаже произнесли ее имя.
— Мы не можем позволить себе риск потерять ее, — заявил кардинал Бернард. — Мы должны быть постоянно осведомлены о ее местонахождении.
— Не волнуйтесь, — ответил молодой монах по имени Христиан. — Я уже принял меры, гарантирующие это. Я буду держать ее на коротком поводке.
Заговорил еще кто-то — с сильным немецким акцентом; значит, брат Леопольд.
— Я позабочусь, чтобы принесли еще кофе.
Послышались легкие шаги от столика к переднему экипажу, где готовится пища и где смутно различается еще одно сердцебиение другого прислужника сей орды.
Оставшиеся за столом сидели молча — должно быть, каждый раздумывал о путешествии, ждущем впереди.
Она решила сделать то же самое и обернулась к Надие.
— Поведайте-ка, не связан ли с династией Романовых сказанный русский… сей Распутин? Отчего Церковь не питает к оному любви?
Возможно, удастся привлечь его на свою сторону.
Надия сидела безмолвно и недвижно, как камень, но лицо ее выдало, как она любит замалчивать секреты.
— Ваш кардинал желает, чтобы я участвовала в вашей вылазке, — напомнила Элисабета, продолжая напирать. — Будучи участницей, я должна ведать все.
— Тогда пусть кардинал вам и скажет, — Надия скрестила руки.
Уразумев, что та не уступит ни пяди, Элисабета сосредоточилась на подслушивании, но быстро утратила к нему интерес, потому что дребезг повозки, взбирающейся на длинный подъем, стал громче, заглушая большинство звуков.
Несколько минут спустя стальная дверь темницы распахнулась, впуская выразительные ароматы пищи, свет солнца и громкое биение человеческих сердец.
Вошел кардинал Бернард, сопровождаемый молодым сангвинистом Христианом. За ними следовал другой клирик, человек — по-видимому, холоп кардинала. Она узнала расхлябанный пульс из первого экипажа, где готовится еда. Она уже и сама чувствовала голод, а у сего гуся круглое брюшко, жирные ланиты, весь так и полнится кровью — этакий боров, ждущий, когда его зарежут.
— Скоро прибываем, — уведомил Бернард Надию. — Как только покинем поезд, я вверяю графиню Батори под ваш с Христианом присмотр.
— Не лучше ли будет поведать
— Доверие надо заслужить, — ответил Христиан. — А вы в настоящее время демонстрируете грандиозный дефицит доверия.
Она подняла обе скованные руки.
— Но хотя бы по сей темнице вы могли бы позволить мне передвигаться свободно? Доколе снаружи свет дневной, я отсюда сбежать не могу. Не разумею, какой вред…
Взрыв оборвал ее слова. Весь вагон, будто поднятый Господней дланью, взмыл под ними, оседлав оглушительный грохот, сопровождаемый пламенем геенны.
Рун пришел в движение с первым же дуновением воздуха, с первым же звуком взрыва. Он оседлал взрывную волну, и время замедлилось, став тягучим, как расплавленное стекло.
Метнулся через стол, обхватив Эрин обеими руками, и врезался плечом в окно. Пока он пробивал стекло и вылетал, толстая занавеска обвилась вокруг его тела. Стекло исполосовало руки и спину. Пламя и рев вырвались наружу вслед за ними.
И едва он выпрыгнул, вагон буквально у его стоп вспучился, невероятно раздуваясь, пока его оболочка не лопнула, изрыгая в грандиозном взрыве наружу дым, сажу и древесные щепки.
Подброшенный высоко в воздух Рун извернулся всем телом и сразу после приземления покатился, одной рукой придерживая спину Эрин, а другой прижимая ее голову к груди. Они с Эрин прокатились по колючей стерне сжатого поля, тянущегося вдоль железной дороги.
Краткое дуновение аромата соломы быстро смел едкий известковый запах взрывчатки и жирной копоти и легко узнаваемый смрад горелой человеческой плоти.
Поезд взорвался.
Кто-то — быть может, все до единого — погиб.
