Реминдол удивленно посмотрел на спрашивающего. Что это — ловушка?
Врач (или тот, кто выдавал себя за врача), заметив недоверие, сказал:
— Я говорю серьезно. Но, вы понимаете, нам необходимо знать, кто вы и ваш адрес.
Ага! Вот оно что! Они не знают, кто он, и хотят это узнать. Хорошо, что случайность благоприятствовала ему. Будь на нем мундир, а не пижама, его инкогнито было бы раскрыто.
— Вы желаете знать, кто я? — переспросил Реминдол и надменно добавил: — Во всяком случае, об этом я буду говорить не с врачом, а с вашим командующим или начальником. Так и передайте ему. Вы же, господин врач, мне не нужны: я вполне здоров.
Когда врач ушел, Реминдол снова стал раздумывать о том, что произошло. И чем больше он думал, тем яснее ему становилось, что не мог он попасть в плен просто по несчастной случайности. Взять сразу министра — нет, такая случайность слишком невероятна. Охотились именно за ним. Но откуда могли знать, где он находится? Реминдол думал, думал, и вдруг его озарило: Анни! Вот кто выдал его. Недаром же ее не было дома. Она была подкуплена ими! Ясно, совершенно ясно! Он уже давно заметил в ее отношении к нему что-то напряженное, точно она боялась его. Ясно!
В этот и на следующий день врач снова заходил, но Реминдол не пожелал отвечать на вопросы. На третий день двое солдат, тоже почему-то в белых халатах, провели Реминдола наверх, в кабинет начальника. И этот был в белом! Странный маскарад!
Начальник предложил сесть, открыл и придвинул Реминдолу коробку с сигарами.
— Мне передали, — сказал он, также чисто, без акцента, — что вы готовы вернуться домой. У нас нет оснований задерживать вас. Если вы сообщите ваш адрес или ваш домашний телефон…
— Послушайте, прекратите эту комедию! — раздраженно крикнул Реминдол. — Вы, господин коммунист, отлично знаете, кого вы захватили. Вы давно охотились за мной. Вам не удалось бы это так легко, если бы не эта бесчестная женщина, предавшая меня. Но и вы и она еще поплатитесь! Я уверен, что правительство уже принимает меры к моему освобождению.
— Так, значит, это вы пропавший военный министр? — совершенно спокойно спросил начальник.
— А, пришлось сознаться! — торжествующе воскликнул Реминдол. — Ваше притворство, будто вы ничего не знаете, слишком глупо.
— Что ж, ваше превосходительство, — примирительно сказал начальник, — сообщите ваш адрес, и мы немедленно доставим вас домой.
— Мой адрес? — возбужденно воскликнул Реминдол. — Вы не знаете адреса военного министерства?!
Он почувствовал, что коммунист готов идти на уступки, видимо испугавшись его, и становился дерзок.
— Домашний адрес устраивал бы нас больше… — осторожно сказал начальник коммунистов.
Ясно: они боялись обратиться в министерство, боялись ответственности, наказания.
Реминдол ударил кулаком по столу:
— Я требую, чтобы вы немедленно позвонили в министерство! Сейчас же!
Он снова ударил по столу, но тут вскочили двое, скрутили его, яростно рычавшего, и, оттащив в камеру, бросили на койку.
Врач, навещавший Реминдола, постучал в кабинет начальника.
— Ну как, господин директор, — спросил он, входя, — удалось что-нибудь узнать?
— Удалось узнать, что у нас беспорядки, безобразие! — сердито сказал тот, кого называли директором.
— Что вы имеете в виду, господин директор? — удивленно спросил подчиненный.
— За чем вы смотрите? Как вы могли допустить, чтобы к нему попала газета?
— Газета? Не может быть!.. А почему вы думаете?
— Еще бы! Слышали бы, что он тут нес: он — военный министр, мы его похитили, мы, конечно, злобные коммунисты, выдала его коварная женщина… Разве сумасшедший сам такой бред выдумает? Все из "Горячих новостей"…
— Решительно не понимаю, как это случилось, — смущенно сказал врач. — Разве кто-нибудь из служащих? Вряд ли… А может быть, он через форточку услышал? — догадался врач. — Знаете, как в соседнем парке орет громкоговоритель…
— Надо бы поговорить, чтобы его сняли. Мало хорошего, если радио будет сбивать с толку наших сумасшедших. Сами знаете, как трудно разуверить их, если они что-нибудь вобьют себе в голову. Да уж черт с ним, воображай себя хоть министром, но адрес-то свой сообщи…
— Пожалуй, застрянет у нас…
— В том-то и дело. Наполеон торчит вторую неделю, теперь этот…
