Бернард Дакнайр не знал и не хотел знать истории ордена, и потому ему было ничего не известно о том, что основатели его хотели и в название ордена и в его ритуал перенести мистические черты когда-то знаменитых "вольных каменщиков": орден также делился на ложи, во главе их стояли мастера, а во главе всего ордена — великий магистр. Поэтому Бернарда Дакнайра несколько удивил церемониал посвящения его в "братья": белые балахоны с изображением человеческого черепа за тюремной решеткой (эмблема ордена), бессмысленно-таинственные восклицания и преподнесенная ему крупнокалиберная пуля, над которой он должен был поклясться, что он "примет ее в сердце", если изменит ордену.
Нет, Бернард Дакнайр и не думал изменять ордену. Он так проникся его духом, что за каких-нибудь три года сделал блистательную карьеру, превратившись из рядового "брата" в главного мастера медианской ложи. Разве можно было сомневаться в том, что он достигнет звания великого магистра ордена?!
Таков был господин Бернард Дакнайр. Понятно, что такой человек с полуслова понял господина Прукстера.
— Можете не сомневаться, господин Прукстер, — твердо сказал он. — Все будет сделано.
В эти слова Дакнайр вложил больше содержания, чем мог даже представить себе Прукстер. Дакнайр почувствовал, что наступает тот момент, который достойно увенчает его замечательную биографию. Провинциальная Медиана становится знаменитостью — значит, пора сделать ее трамплином для прыжка в столицу. Как это произойдет, Дакнайр еще не знал, но знал одно: приходит время сделать настоящую карьеру, и, черт возьми, он, Бен Дакнайр, ее сделает!
Волнуемый этими возвышенными чувствами, Бернард Дакнайр отправился в контору, где после двухчасовых литературных мучений создал изумительный исторический документ — он знал, что вступает в тот период своей биографии, когда каждое его слово и движение будут историческими. Документ, перепечатанный машинисткой, был собственноручно приклеен им на ворота завода, рядом с объявлением Прукстера и телеграммой Пумферца. Сделав это, Дакнайр немного отступил, полюбовался своим творением и снова с удовольствием прочел:
"Великий главный мастер и высокопоставленный правитель щедрого и всеограждающего ордена "Тюремщиков вредных мыслей" объявляет всем забастовщикам, коммунистам и прочим сторонникам мира, что орден принял под свое покровительство и охрану завод. Великий мастер заявляет о своем намерении мобилизовать все силы своего ордена, чтобы уничтожить забастовщиков, коммунистов, радикалов, сторонников мира и прочие подрывные элементы, которые стремятся разрушить деловую жизнь страны, подорвать военную мощь государства, отменить религию, разорвать семейные узы и ликвидировать великанские институты.
Дрожите! Ваши минуты сочтены!
Главный мастер и высокопоставленный правитель ордена "Вольных тюремщиков" Бернард Дакнайр, доктор практической экономии".
— Как объясните вы бедствия, обрушивающиеся на человеческий род? Зачем бывает чума, голод, наводнения, землетрясения?
— Нужно же, чтобы время от времени бог напоминал нам о себе, — отвечал аббат… с небесной улыбкой!
Господин Прукстер считал, что деловой человек обязан сохранять присутствие духа в самых неблагоприятных обстоятельствах. И уж во всяком случае никому не давать повода заподозрить делового человека в том, что он испугался. А потому он и решил именины своей супруги, так несчастливо совпавшие с забастовкой, провести, ни в чем не отступая от традиций. Накануне он лично заехал в ювелирный магазин, где и был встречен любезными поклонами самого хозяина Бабинэ, нестарящегося француза с очень пышными и очень черными усами (он употреблял краску высшего качества).
— Мне бы что-нибудь такое… — неопределенно сказал господин Прукстер, покрутив в воздухе пальцами. — Жена именинница… Надо бы ей… — Тут Прукстер поднес руку к шее — жест, который в другом месте мог быть истолкован совсем иначе. Но ювелир ошибиться не мог и разложил футляры. Господин Прукстер выбрал ожерелье, и господин Бабинэ очень похвалил тонкий вкус покупателя.
— Чувствуется художник! — сказал он восторженно, и хотя господин Прукстер не только никогда не подозревал в себе никаких художественных задатков, но почел бы для делового человека ребяческой забавой иметь их, похвала француза польстила ему.
— Мне бы еще что-нибудь… — сказал он. — Так, браслетик…
