Джон ушел от Фрейлингтона в приподнятом настроении. Если план удастся, он выскочит из затруднений с платежами за дом. Впрочем, Джон был уверен, что он думает не только о себе, но и о других: забастовка - вещь тяжелая, ребята будут голодать, а треть заработка - все-таки поддержка, полтора месяца можно перебиться. Это было настолько ясно, что Джон был уверен в успехе.
Однако на следующий же день на собрании цеховых делегатов он убедился, что не так-то это просто. Пока он обстоятельно развивал свою мысль, делегаты молча слушали, но Джон чувствовал, что это молчание не дружественно. Поддержали Джона старый Херойд и еще несколько делегатов, видимо тоже инструктированные Фрейлингтоном. Зато резко выступил Том. Он доказывал, что согласиться на тридцать процентов - значит предать интересы рабочих.
- И это в то время, когда Прукстер загреб из казны миллионы! - воскликнул он.
- А ты видел эти миллионы? - рассердился Джон. - Толкуешь о субсидии. А почему мы тебе верить должны? Известно, коммунист! - Джон постарался вложить в это слово все свое презрение. - Ты мне докажи насчет субсидии, я, может, первый пойду за тобой.
Дело кончилось скандалом: Том не выдержал и назвал Джона хозяйским прихвостнем. Джон полез с кулаками, его оттащили, и председатель закрыл собрание. Никакого решения так и не приняли.
Первая неудача не обескуражила Джона. Он собрал у себя дома делегатов, поддержавших его предложение. Было решено убеждать рабочих согласиться на тридцать процентов.
- Что ж, ребята, неужели уступим коммунистам? - подбодряя товарищей, спросил Джон.
- Ни в коем случае! - воскликнул старый Херойд. - Он, Прукстер, хоть и подлец, а все ж таки кормит. А коммунистической забастовкой сыт не будешь!
Вскоре Джон и думать забыл о президенте. Из-за него он чуть в беду не угодил, хорошо - Фрейлингтон вызвал. Нет, видно, прежде чем большой политикой заниматься, надо свои личные дела обеспечить. Он не какой-нибудь голяк Том, которому нечего терять! Бейлу что? Закроют завод - он махнет зайцем в товарном поезде на другой конец света, только его и видели! А другие тут оставайся, расхлебывай кашу, которую заварил этот коммунист. Нет, слава богу, Джон Джерард - не бездомный бродяга, ему есть за что постоять!
…В настоящее время нет события, которое показалось бы нашему читателю необыкновенным…
В холодный осенний вечер к небольшому пустынному острову, затерявшемуся в архипелаге подобных же клочков суши, подошел военный катер. Погода была пасмурная, тучи сплошь затянули небо, но океан был спокоен: катер лишь слегка покачивало. Суденышко приблизилось почти вплотную к скалистому берегу - здесь было глубоко, и по сброшенным мосткам на берег сошли двое: довольно плотный мужчина в широком военном кожаном пальто, без погон, с полевой сумкой на ремне; другой - тщедушный, невысокий, в штатском. Маленький морщился, кашлял и проявлял все признаки неудовольствия морским путешествием. Военный держался бодро.
- Лейтенант, через час мы вернемся! - крикнул он, обращаясь к моряку на катере.
Моряк козырнул. Двое поднялись по крутому берегу и вскоре скрылись из глаз.
«Какого черта им тут надо?» - подумал лейтенант Патерсон, молодой моряк, неожиданно для себя попавший в эту таинственную экспедицию. Он не знал ни цели ее, ни ее странного названия: операция «Небесная черепаха». Начальством было только сказано, что он удостаивается чести сопровождать двух весьма высоких особ и ему представляется прекрасный шанс сделать карьеру, если он сумеет им понравиться, а главное, держать язык за зубами, что бы ни довелось увидеть. И вот теперь с командой из двух матросов он стоит со своей скорлупкой у неприветливого островка, напоминающего изогнутую спину ныряющего в океан гигантского зверя. По одну сторону - бескрайняя даль океана, по другую - цепь таких же диких островов, за ними теряющаяся в сумерках полоска безлюдного берега. Черт бы все побрал, в экспедиции пока нет ничего интересного… Да и чего ждать от этого неуютного океанского уголка, который некие восторженные поэты от географии осчастливили романтическим наименованием залива Невинности! Как ее ни поэтизируйте, а невинность - одна из самых скучных разновидностей добродетели. Так философствовал про себя лейтенант Патерсон. А уж если лейтенант философствует, это верный признак меланхолии! По крайней мере, в нормальном состоянии лейтенант Патерсон до философии не снисходил…
Через час оба спутника вернулись. Военный был, видимо, доволен, мурлыкал себе под нос, штатский неистово кашлял и обиженно ворчал. Лейтенант помог обоим взойти на катер и распорядился убрать мостки. Судно развернулось и пошло к соседнему острову, милях в двух. Здесь у берега было приказано стать на якорь.
