Удел наш недоступен постиженью.
Мы мир вкушаем в колыбели,
мы вкусим мира в смертный час
иль в час пред ним, когда, томясь в темнице,
мы будем ждать призыва на расправу;
ведь пусть небытию мы отданы по праву,
пускай не знаем мы, каким богам молиться, —
все ж одиночество смиреньем полнит нас,
дабы в небытии мы бытие прозрели.
О, дай продлить мне это откровенье!..
И потому, о еще живущий, обнажи главу
и почти память жертв, в том числе и будущих;
человеческие бойни еще не закрылись.
Гляди —концлагеря на всем шаре земном!
Множатся, множатся, под разными именами;
но порождены ли они революцией или контрреволюцией,
фашизмом или антифашизмом —
всегда они форма господства обывателя,
ибо он насаждает рабство и жаждет рабства.
О, слепота наша!
Подступают к границам лагеря лес и поле,
а в домах палачей заливаются канарейки;
над временами года небо весны белопенной,
и раскинулась радуга семицветной надеждой;
о, несовместности эти словно издевка вселенной,
словно вопрос к человеку: доколе? доколе?
в чем ты обманут? что зрят твои вежды?
О, только смертник зряч и незлобив вовеки,
а выстрел в затылок бьет наповал.
Обнажи главу и почти память жертв.
Миг последний в земном. Обрывом берег над морем;
тает ландшафт на глазах, и вздымается за окоемом,
гладь застилая морскую, дымка преображенья.
Ибо вещи стали мерою человека,
и вчерашний день ускользает, прежде чем примет его
на свой борт ладья.
Спустись в гавань;
из вечера в вечер ждут там ладьи, хоть и незримы,
призрачный флот, увозящий земное в закатные страны
ночи, неведомой. О, последний взгляд сквозь века!
Был ли вчерашний день? Или он только дразнит тебя?
Мать ты имел ли? Было ль все то, что когда-то тебя подкрепляло?
Есть ли дорога домой? О, никогда ее нет,
но есть всегда попаданье,
всегда попадаешь в то, что целит в тебя.
И потому не ищи но зри; узри неподвижность потока,
преображенье на самой кромке,
паузы миг между зримым и тем, что незримо,
миг растворенья, миг возвращенья вещей,
сотворенных руками,
в лоно творенья,
бессильного на исходе силы. Вон переход—туда... Спустись в гавань;
вечер коснется мола
и притихшего зеркала моря —
взор устреми туда, где должно наступить Вчера
и превратиться в Завтра еще не успев наступить.
Последний ландшафт в земном — но и огромней,
чем все твое знанье; напряги свое зренье
в миг последний,
дабы приблизилось к знанью оно твоему, еще до заката.
Не довольно, что ты не высекаешь образа Моего
из камня:
ты все равно мыслишь образами, даже когда поминаешь
Меня.
Не довольно, что ты робеешь назвать Мое имя:
сама твоя мысль — уже речь, и уже именованье
сама безмолвная робость твоя.
Не довольно, что ты не веришь в иных богов кроме
Меня:
твоя вера лишь и способна творить кумиров,
она ставит их рядом со Мною,
она и повелеваема тебе ими,
но не Мною.
Я есмь, и Меня нет, ибо Я есмь. Вере твоей
Я далек;
лик Мой — не лик, Моя речь — не речь,
то знали Мои пророки;
дерзновенье есть всякая речь о Моем бытии или
небытии,
и как кощунства неверных, так и верующих славословья
суть равно дерзновенное знанье.
Тог бежит речи пророка, этот ложно ее толкует,
тот восстает на Меня, этот жаждет Меня задобрить
— чего проще?—своим поклоненьем,
и потому
Я того отвергаю, а на этого гневен —
не терплю назойливой доверительности.
Я есмь коий Я не есмь,
есмь неопалимая купина и не есмь,
но тем, кто вопрошает:
«Кого чтить нам? Кто поведет нас?» —
отвечали Мои пророки:
«Чтите! Чтите Неведомое, что вне вас,
вне вашего стана».
Там воздвигся трон Мой, пуст,
непостижен в своей пустоте, не ведающей пространства,
и в пустоте, не ведающей немотства,
беспределен.
Охраняй познанье свое!
Не тщись приблизиться. Коли хочешь сократить отдаленье,
увеличивай его добровольно, добровольно повергнись во прах
сокрушенья, во прах своей неблизости;
только там ты Мое подобье.
А иначе оно сокрушит тебя. Ведь не Я
бич занесу над вами — вы сами его взметнете
и под свистом его утратите свое подобие Мне, свое познанье.
Ибо в той мере, в коей Я есмь и для тебя есмь,
Я места не знающую суть свою погрузил в тебя,
широчайшую ширь — в твою глубочайшую глубь,
дабы
познанье твое стало предчувствием знанья,
сам же ты веру обрел в своем неверье;
распознай свою способность познанья,
вопроси свою способность вопрошенья,
свет тьмы твоей, тьму света твоего,
неосветимые, незатемнимые;
только здесь, только в них Мое Не-Бытие —
и нигде иначе.
Так, когда время созрело, учили Мои пророки,
и против воли, лишь избранности собственной ради
и все же уже избранники, были такие в народе,
что поняли это ученье и его принимали.
Вслушивайся в Неведомое, в знаменья новой зрелости,
дабы встретить ее, когда придет она для тебя,
для познания твоего. И к ней
обрати благочестье свое, молитву свою. Мне же молений
не возноси; Я их не услышу;
питай благочестье во имя Мое, даже и не зная
пути ко Мне;
в том да будет достоинство твое,
гордое смиренье твое,
делающее тебя человеком.
И того довольно.
О, этот солнечный мир — как он человеку мил,
как тяжко дается прощанье;
разве что в миг прощальный узрит он —
хоть и не вправе ступить в нее, хоть и
не жаждая ступить в нее —
страну обетованную.
Брат незнакомый мой, коего в одиночестве своем
я еще не знаю,
собирайся — пора!
