Любой гном предпочтет смерть рабству, но что если нет иного шанса спасти сестру и еще нерожденного ребёнка? У Бофура не было иного выбора... только смириться и стать игрушкой в руках человека на долгие годы. Он не ждет спасения, не ждет доброты...
… звенья цепи цепляются за ветви, и Бофур спотыкается, чуть не падая, чувствуя, как врезается в кожу тонкий железный браслет на ноге. Кожа под браслетом натерта и отдаёт болью, каждый раз когда он спотыкается и неровные края браслета впиваются под рывком в его плоть.
Больно.
Но страх гонит его вперёд и он боится даже на миг остановиться, чтобы обвязать куском от своих лохмотьев кожу под браслетом на ноге, разобраться с остатком цепи, что цепляется за все при каждом шаге.
Нельзя останавливаться. Нельзя… надо уйти как можно дальше.
Он делает шаг и… дикая, страшная боль пронзает его. Бофур кричит, падая на землю, корчится на земле, приглушенно воя, пытаясь заткнуть себя, кусает губы и свою ладонь, прокусывая до крови.
БОЛЬ.
… Он лежит в траве, дрожа всем телом, медленно приходя в себя, примиряясь с жуткой болью в ноге. Наконец он с трудом находит силы посмотреть на правую ногу. Луна в небе ярко светит сквозь переплетшиеся ветви, и он ясно различает огромный медвежий капкан, вцепившийся в его ногу, вонзаясь огромными острыми зубьями в плоть и в самую кость. И одного взгляда довольно на окровавленную ногу и капкан, чтобы понять – он не сможет его снять и идти дальше.
Он роняет голову в мягкую, мокрую после дождя траву и обреченно плачет, не замечая собственных слез.
«… он затравленно вжимается в стену и, втянув голову в плечи, с ужасом смотрит на них. Хозяин препирается с зверобоем-дунаданом, спорит и требует за Бофура три сребра. Бофура трясет от ужаса происходящего, от того, что будет – обязательно будет – после.
– Три монеты, – отрезает Хозяин.
– Что?! Три?! – возмущается охотник. – Одна монета, серебром – красная цена за ночь!
– Нет, три, – отрезает Хозяин Бофура. – Чай, не баба… порвешь ещё, как работать будет? В прошлый раз два дня валялся. Три, и хватит! Иль иди, шлюху вон с ними!
Зверобой кривится, а в груди Бофура сердце сжимается от острой искры надежды…
Может отступится?!
– Ладно… – сплевывает человек, – две монеты!
– И шкура лисицы, – тут же говорит, кивая согласно, Хозяин. – Бабе моей на воротник к тулупу пойдет.
И шкура брошена на прилавок…»
Бофур всхлипывает. Над головой высоко глухо ухает сова, а после срывается в исчезает среди деревьев. И в следующий миг позади, за спиной, пронзительный треск ломаемой под ногой ветви…
Бофур подымает голову, объятый цепкими клещами страха, и видит мощную, приземистую фигуру гнома, что выступил из-за дерева. Лезвия двух топоров ослепительно сверкают под лучами Луны, и Бофур сжимается на земле обреченно.
Что человек, что гном… что орк… да разве поможет?! Ему, жалкому рабу-морийцу?! Без роду, без племени, слабаку и жалкому подстилке-шлюхе?!
Нет…
«… Бофур падает на колени посреди маленькой комнатушки, где нет ничего, кроме кровати, сколоченной из грубых досок, со старым матрасом, набитым соломой, и тощей подушкой со старым лоскутным одеялом. Стены, пол, потолок, кровать и окно… за спиной хлопает дверь, отрезая и глуша пьяные вопли, смех, что несутся с первого этажа постоялого двора.
Хлопок закрывшейся двери, и внутренности Бофура скручивает невидимая рука, до боли сжимая и выкручивая.
– Пожалуйста… – скулит он, пытаясь отползти от своего будущего мучителя.
– Не зли меня, – зло бросает человек, снимая плащ, а Бофур застывает, смотрит на грязные сапоги перед собой – старые, потертые, облепленные сочной грязью, – и не может поднять голову.
– Не дергайся… и будет не так больно…»
Гном подходит к Бофуру, который скорчился на земле, затравленно прикрыв голову руками. В ночной тиши слышно его сорванное дыхание. Гном, чью лысую макушку покрывает вязь татуировок-рун, хмуро окидывает его фигуру взглядом.
– Не дергайся, – буркает он, присаживаясь на корточки рядом с капканом.
Гном примеривается, берется за капкан и рывком разжимает, освобождая окровавленную ногу. Ночь разрывает новый крик боли.
– Угораздило же тебя… – ворчливо замечает гном, отшвыривая капкан подальше. – Да… хорошо тебя… Да не дергайся ты!
Гном хватает Бофура за шкирку и забрасывает к себе на плечо. Тот и не противится… толку-то?! А гном несет его неизвестно куда… а ногу сводит от боли, и липкая кровь, разливаясь кислятиной в воздухе, течет по коже, капая жирными каплями на перепревшие листья, устилавшие землю леса.
– Эй! Оин! Тут один в капкан попал, помощь нужна! – гаркает гном, и вокруг подымаются голоса.
Гном, довольно осторожно, что даже дико, спускает его с плеча, у дерева. Бофур вжимается в дерево спиной, со страхом смотря на обступивших его кругом незнакомцев-гномов.
– Кто ты? – холодно спрашивает один из них, чей меч у пояса просто кричит о знатности своего владетеля. Бофур хоть и жалок, но может опознать хорошую сталь, даже спрятанную в ножны, «королевскую», кою не может позволить себе простой воин.
– Как твое имя? – допытывается он. – Откуда ты? Отвечай!
– Я… я… Бофур… господин, пожалуйста…
– Торин, на нем ошейник, – говорит слева от знатного предводителя-узбада старый гном.
Бофур сжимается под взглядами гномов… ничего хорошего он не ждет.
– Беглый раб… – мрачнеет предводитель. – Оин! Займись его ногой.
