…Способ мщения найден был без особого труда. После посещения одного из островов на корабле оказалась большая обезьяна. Граф ее подкармливал и играл с нею. Чичо, так на италийский манер окрестил свою питомицу Толстой, привязалась к нему и любила повторять то, что делал граф.
Памятуя об этой способности умного животного, Федор Иванович притащил обезьяну в свою каюту, достал несколько листов бумаги, опрокинул на них чернильницу, а затем на глазах Чичо разорвал их, подбрасывая обрывки над головой. Обезьяна, внимательно следившая за Толстым, проделала то же самое.
Пользуясь отсутствием Крузенштерна, граф провел Чичо в капитанскую каюту и запер ее там.
Что было потом — уже известно. Бедная Чичо нашла последний приют в океанских глубинах, а поручик оказался под арестом…
Сколько продлится его заточение? Когда прекратится пытка скукой?..
Граф изловил жирного прусака, привязал один конец нитки к его задней лапке, другой намотал на свой мизинец с холеным, как у масона, ногтем, затем отпустил таракана на стол. Стал наблюдать, как он резво побежал к краю, надеясь скрыться от опасности. Вот он, заветный край! Ан нет — нить вернула насекомое на исходную позицию. Таракан недоуменно пошевелил усами и побежал снова. И опять нить вернула его к Толстому. Граф еще несколько раз заставил пленника повторить этот маневр, потом развязал нитку и поднес насекомое к щели под дверью: «Беги, рыжий! Ты хоть и немецких кровей, да я не какой-нибудь «штерн» — воли ни у кого не отниму!»
Убедившись, что прусак покинул каюту, Толстой глянул на себя в зеркало и, как еще недавно делала это Чичо, скорчил рожу:
— Helas, мой милый граф, вас освободить некому… Разве что господин Резанов заступиться рискнет, но блазнится мне, их превосходительство сами у нашего капитана нынче под замком пребывать изволят… Сик транзит глория мунди, как говорят латиняне, — так проходит мирская слава.
Рассуждая о Резанове, поручик Толстой и представить себе не мог, как он недалек от истины.
…С самого памятного дня 7 августа 1803 года, когда на «Надежде» и «Неве» подняли якоря, с выстрелом из пушек отдали марсели и при зюйд-тень-осте вступили под паруса, покидая Кронштадтский рейд, отношения у капитан-лейтенанта Ивана Федоровича Крузенштерна и Николая Петровича Резанова, мягко говоря, не сложились.
Сейчас, после стычки в кают-кампании, запершись в каюте, Резанов искал ответ, в чем причина неприязни к нему командира «Надежды», в последнее время все более похожей на ненависть…
Что до себя самого, Резанов — старый царедворец и дипломат — со дня их с Крузенштерном знакомства в апартаментах морского ведомства старался быть с капитан-лейтенантом как можно более предупредительным и учтивым. Того же требовал и от всех чиновников и офицеров, включенных в посольство, от всех служащих Российско-Американской компании, совершающих круиз.
Может быть, дело в ином? Камергеру вспомнилось лицо Ивана Федоровича, когда министр коммерции граф Николай Румянцев объявил Резанову в присутствии капитана волю государя императора: «Корабли «Надежда» и «Нева», в Америку отправляемые, имеют главным предметом торговлю Российско-Американской компании, от которой они на собственный счет ее куплены и снабдены приличным грузом; Его Императорское Величество, покровительствуя торговле, повелел снабдить компанию офицерами и матросами, а наконец, отправя при сем случае японскую миссию, благоволит один из кораблей, на коем помещена будет миссия, принять на счет короны, как равно и двухгодовое экипажа сего судна содержание, всемилостивейше позволяя Российско-Американской компании погрузить то число товаров, сколько за помещением провизии и вещей окажется к тому возможным…»
От внимательного Резанова не ускользнуло, как напрягся на лице Крузенштерна каждый мускул, когда министр коммерции огласил посланнику и капитан-лейтенанту положение, недвусмысленно означающее, что именно Резанов с этого момента является главенствующим в кругосветном вояже: «Сии оба судна с офицерами и служителями, в службе компании находящимися, поручаются начальству вашему… Вы, как верный и усердный сын Отечества, не упустите из виду, что только к чести и славе империи относится может, и, несомненно, употребите все силы и познания ваши к соделанию путешествия сего к пользам, от оного ожидаемым…»
В тот момент камергеру даже показалось, что, будь на то его воля, Крузенштерн отказался бы от вояжа, лишенный права первенствовать. Чуть подсластившей горечь монаршего решения пилюлей оказалась следующая статья инструкции: «Предоставляя флота господам капитан-лейтенантам Крузенштерну и Лисянскому во все время вояжа вашего командование судами и морскими служителями яко частию, от собственного их искусства и сведения зависящею, и поручая из них начальствование первому, имеете вы с вашей стороны обще с господином Крузенштерном долгом наблюдать, чтоб вход в порты был не иначе, как по совершенной необходимости, и стараться, чтоб все споспешествовало сколько к должному сохранению экипажа, столько и к скорейшему достижению цели, вам предназначенной».
