Джулия ринулась вниз по ступенькам во двор, уверенная, что Шон с его чутьём прирождённого спелеолога каким-то образом нашёл путь на свободу. Дэниел сидел на полу в пустой комнате сына, с набухающим комом в груди, когда заметил кое-что.
Столик.
Жёлтый столик Шона. Оклеенный стикерами с подсолнухами.
Два нижних ящика были выдвинуты. Верхний из них был завален грудой одежды, как будто Джулия затолкала в него слишком много вещей и он перестал закрываться. Дэниел поднялся и рассеянно – таким движением человек подбирает завалявшуюся на кухонном столе палочку от мороженого и кидает её в мусорное ведро – примял кучу одежды и задвинул верхний ящик в стол.
И взору его предстал, подобно младенцу Иисусу в яслях, прикрытый лишь пелёнкой Шон, спящий, свернувшись калачиком, в пустом нижнем ящике.
– Ты напугал меня, – сказал Дэниел, берясь за бронзовую ручку входной двери.
Шон преобразился, превратившись в высокого человека в безупречном чёрном костюме. У него были тёмные очки и белозубая улыбка. Его рука была засунута в карман пиджака, как будто он держал что-то в кулаке. И когда он заговорил, его голос оказался невыразительным и лишённым ударений. Он мог бы заменить любого диктора в Северной Америке.
– Добрый вечер, мистер Глинн. Моё имя Такахаши. Я агент NSA[16], особый отдел. Я только что прилетел из Сан-Франциско. – Улыбка на его плоском лице говорила:
Эхо выстрелов ещё гремело в ушах Майка, когда он, перейдя заброшенное желтеющее поле, вышел на сельскую дорогу невдалеке от знака, гласившего: «БОДЕГА БЕЙ». Когда он входил в сонный городок, солнце стояло высоко, было жарко и повсюду пахло рыбой и сливочными помадками. Он шёл посередине улицы, которая называлась просто Главной, и эхо его шагов отражалось от закрытых дверей сувенирных лавок, толпившихся вдоль дороги. Ни один светофор не работал, и он не увидел ни одной машины. Поглядев в сторону моря, он заметил, что был отлив. Бесполезные доки вдавались в глубь серого залива подобно недостроенным мостам, их гниющие опоры обнажились и нелепо торчали над поверхностью – не воды, а грязи. Тёмной грязи, окаймляющей берег полосой в тридцать ярдов. Лодки, покосившиеся на своих килях, как покинутые игрушки в мокрой песочнице. Верши на омаров, разбросанные по рябому дну. Молчаливые яростные чайки, пирующие серебристыми рыбёшками, застрявшими на мели – мерцающий рыбий переполох, как рябь на воде под ветерком. Пристрелить рыбу в бочке[17], подумал он.
Тишина подавляла. Майк остановился, закрыл глаза, и к нему пришло давно забытое детское чувство, как при игре в прятки: уверенность в том, что мир исчезает, когда не смотришь на него.
На двери вывеска, написанная от руки чёрным несмывающимся маркёром: ВХОД БЕЗ ОБУВИ – БЕЗ РУБАШКИ – БЕЗ ПТИЦЫ – БЕЗ ОБСЛУЖИВАНИЯ .
С порога его захлестнула музыка – Джон Денвер, «Ведите меня к дому, сельские дороги»[18], – это была музаковская версия[19] без слов, что, к сожалению, не удержало его от того, чтобы мысленно подпеть: «Почти небеса… ». Заткнись, подумал он, проходя мимо стеклянной микроволновки с парой мумифицированных хот-догов и кричащей витрины, в которой были выставлены тонизирующие витамины и средства от похмелья.
Майк был единственным человеком в магазине, не считая длинноволосого подростка в футболке, стоящего за кассой, и неизменной камеры видеонаблюдения, заглядывающей ему через плечо. Проходя мимо холодильника с мороженым, он поймал своё отражение в стеклянной дверце. Мелкие оспинки крови на лице. Перхоть на хлопчатобумажной рубашке, которая на самом деле была осколками стекла. На отсыревших чёрных джинсах кровь была совсем незаметна. Вот, подумал он с содроганием, человек, чудом оставшийся в живых.
Парень смотрел на него, изображая соло ударных с помощью карандаша. Рыжие волосы, завязанные в хвост. Атлетическая женщина Роберта Крамба[20] на груди.
– Помочь вам найти что-нибудь?
Майк повторил инструкции, которые дал ему умирающий:
– Мне нужен молочный коктейль.
Подросток тыльным концом карандаша показал в угол, где стоял автомат.
Майк потянул рычажок с надписью «земляничный». Слабый сладкий аромат замороженной субстанции, с фырканьем сочащейся в стакан – в этой процедуре было что-то неуловимо отвратительное.
– Доллар два цента, – сказал парень, протягивая руку.
– У вас есть «Маунтин Дью»? – спросил Майк.
Раскрытая ладонь подростка неопределённо повисла в воздухе.
