Лажечников молча курил, видимо, обдумывая услышанное. Наконец заговорил тихо, как бы сам с собой:
– Один весьма неглупый человек сказал, что гипотеза Бога для его картины Вселенной не требуется. Вы же, получается, без нее обойтись не можете… Ну, дело ваше. Победителей не судят, – тут Лажечников усмехнулся, – а поскольку за результаты вашей практической экстраполяции вы только что получили чек на двести миллионов крон, что составляет примерно сто миллионов рулларов
– А мое давнее приглашение остается в силе, – сказал Лажечников. – Если уж там совсем…
– До «совсем» надеюсь не дожить, – ответил он и впервые за вечер засмеялся по-настоящему весело, от всей души.
В обратной дороге надоедливые спутники едва не довели его до настоящего сердечного приступа бесконечными нотациями, разбором полетов.
– Вот вы, Юрий Ильич, высокомерно относитесь к нашим советам и пожеланиям, – нудил, горестными морщинами покрывая геройское свое лицо, Игорь Васильевич, – а мы же ведь типа не от себя по жизни выступаем конкретно…
–
– Молчи, Сергей, – раздражался старший, – отвали со своей культурой, тут чисто по понятиям развести надо… Да, Юрий Ильич, огорчили вы нас и в нашем лице всю многострадальную Родину, великую Россию, единое наше с вами эсэсэсэр…
– Позвольте, я конкретизирую, – опять влезал молодой. – Вот, например, вы в своем блестящем выступлении утверждали, что политика и движение народных масс не всегда…
– …и не только, – быстро вставлял Игорь Васильевич.
– …и не только определяются экономическими факторами. Да как же вы могли так?! – парень едва не плакал. – А инвестиционный климат? А вызов, который нам предлагает новое позиционирование финансовых потоков? А трансакционные издержки? А…
– Вот без учета трансакционных-то херня и получилась, – мрачно подтверждал Игорь Васильевич. – И объективно вредная для страны херня, чуждая нашим традиционным народным ценностям. У нас инвестиционный климат какой? Резко континентальный и соборный. А у них? Морской у них, сырой и теплый, они Гольфстримом пользуются в ущерб большей части теплолюбивых народов мира. Поэтому у них свой путь, а у нас – свой, особый…
– У нас и колея шире, – снова перебивал Сергей Иванович, – помните, в Бресте вагоны переставляли? Вот видите! А вы с этим… с предателем макрополитических…
– …и геоэкономических, – вел второй голос Игорь Васильевич.
– …и геоэкономических наших православянских исконных исторически сложившихся интересов, с этим наемником атлантизма, откровенничали!!!
Тут Сергей Иванович вдруг замолчал, порылся в своем багаже, вытащил оттуда настольную лампу с черным металлическим абажуром и, ловко пристроив ее на вагонном столике, направил свет в лицо подследственному. Из тьмы за лампой раздались тихие голоса, кто задавал теперь вопросы, понять было невозможно.
– С какой целью вы сообщили агенту спецслужбы иностранного…
– …дружественного…
– …дружественного государства сведения…
– …секретные…
– …секретные сведения о Трубе
– …и коммерческой…
– …и коммерческой тайны?
В купе было душно, а от лампы стало еще и невыносимо жарко. Под ложечкой образовалась сосущая пустота, затошнило, поплыла прочь голова, взмокли ладони и ступни, и он понял, что сейчас грохнется в обморок, как уже бывало с ним в душных помещениях, даже и допроса не требовалось.
– Какая, к чертовой матери, еще труба, – из последних сил, стараясь громким своим голосом удержать расползающееся сознание, заорал он, – я не знаю никаких секретных сведений ни про какую трубу!
Лампа немедленно погасла и исчезла. Немедленно же перед ним на столике оказалась налитая до краев его рюмка.
– Уверяю вас, Юрий Ильич, лучшее средство, – нежно сказал Игорь Васильевич.
– Спазм надо снять, – робко посоветовал Сергей Иванович.
Он выпил. Через минуту дурнота отступила.
И сразу же началась лекция. Сергей Иванович развесил по стенам купе схемы и диаграммы, а Игорь Васильевич, прохаживаясь в тесном пространстве, излагал медленно и повторяя – для лучшего усвоения.
