Главный герой слушает рассказ принцессы — уже немолодой, некогда блиставшей в Вене и любимой многими, а ныне — одиноко живущей в загородном замке с немногими слугами и перебирающей в памяти светлые воспоминания. Мало ли таких принцесс? Но именно у этой есть в прошлом странная история: она ссудила год своей двадцатитрехлетней жизни незнакомому старику для спасения его дочери, и потом, старея, время от времени возвращала дни молодости из этого заема...
Я знаю много принцесс, немолодых, но прекрасных, впрочем, обедневших настолько, что могут позволить себе лишь единственную, вечно в черном, горничную и живут на какой–нибудь всеми позабытой тосканской вилле, из тех заброшенных вилл, где два пыльных кипариса сторожат ворота в каменной ограде.
Если вы встретитесь с ними в гостиной какой–нибудь овдовевшей графини и не по–модному назовете их «высочествами» и заговорите на французском языке, на этом международном, классическом, бесцветном языке, которому вы можете научиться у аббата Мармонтеля, то мои принцессы почти всегда откроют вам свои сердца, и, проникнув в их бедные души, — маленькие, полные пыли и безделушек, как часовни семнадцатого века, — вы убедитесь, что жизнь приемлема и что, рождая нас на свет, наша мать была не так глупа, как могло казаться.
Сколько необычных тайн прошептали мне мои прекрасные немолодые принцессы. Они очень любят пудру, но, пожалуй, еще больше любят беседу, и хотя все они немки, только одна русская, их восхитительный французский язык старого режима вызывает во мне иногда далеко не обычные ощущения, и порою мое сердце тает, и, сознаюсь, у меня почти возникает желание плакать слезами глупого влюбленного.
Однажды вечером, не слишком поздно, в гостиной одной тосканской виллы, сидя в старинном кресле у столика, где мне был предложен жидкий чай, я молчал в обществе одной старой и самой прекрасной из моих принцесс.
Она была в черном, ее лицо было закрыто черной вуалью, и ее волосы, седые, как мне было известно, и всегда слегка курчавые, были закрыты черной шляпой. Казалось, она была окружена как бы ореолом темноты. Это мне нравилось, и я старался думать, что эта женщина была лишь призраком, вызванным моей собственной волей. Это было не трудно, так как в комнате было почти совсем темно, и единственная зажженная свеча слабо освещала только ее напудренное лицо. Все остальное сливалось с сумраком, и мне могло казаться, что я просто вижу перед собой голову, отделенную от туловища, приблизительно в метре от земли.
Но принцесса начала говорить, и всякая другая фантазия была невозможна в этот миг.
— Послушайте, господин, — сказала она, — что со мной случилось сорок лет тому назад, когда я была еще достаточно молода, чтобы иметь право совершать безумства. — И своим слабым голосом она рассказала мне одну из своих бесчисленных любовных историй: какой–то французский генерал из любви к ней стал актером и был убит ночью пьяным паяцем.
Но я уже знал ее выдумки в этом роде, и мне хотелось чего–нибудь более странного, более отдаленного, более неправдоподобного. Принцесса хотела быть любезной до конца.
— Вы принуждаете меня, — сказала она, — поделиться последней тайной, какая у меня остается и которая всегда оставалась тайной именно потому, что она — самая неправдоподобная из всех. Но я знаю, что через несколько месяцев я умру, до конца зимы, и я не уверена, что найду другого человека, которого занимали бы эти нелепые вещи.
Эта моя тайна началась в двадцать два года. Я была в то время самой прелестной принцессой в Вене и еще не успела убить своего первого мужа. Это произошло позднее, через два года, когда я влюбилась в… Но вы уже знаете эту историю. Passons*<*Не будем на этом задерживаться (
Я привыкла к странным происшествиям, и в среде князей, где я жила, ничто не считалось невозможным. Поэтому я согласилась на странный заем и через несколько дней стала старше на один год. Этого почти никто не заметил, и до сорока лет я весело прожила свою жизнь, не прибегая к году, который я отдала на хранение и который мне обязались возвратить.