На этом месте крестный наливал Мартьянову стопку, но они не пили, а, жмуря глаза, заводили другую, не менее грустную, вроде той, что теперь так бездарно поет Жанна Бичевская: «У церкви кареты стояли». Или балладную «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя ожидал». Это когда они сидели вдвоем. А когда было много гостей, женщины запевали «Златые горы» либо пресловутого «Хас-Булата». До сих пор мне не понят но, почему простые люди любили петь этого «Хас-Булата». Ведь ни «чинары густой», ни кавказских ковров в Тимонихе и слуху не было. Крестный обычно не пел «Хас-Булата», разве лишь за компанию… А вот когда появилась «Катюша» на слова Исаковского, крестный заставил меня переписывать слова на отдельный листок. В то время я уже учился и старательно выполнил поручение.
Пели в застольях помимо упомянутых «Комарочков» и «Эдакой ты, Ваня» общеизвестную «По Дону гуляет». Меня отпугивали непонятные слова: «Вот тронулся поезд, обрушился мост». Почему мост обрушился, и почему дева плачет, да еще не просто дева, а невеста?
Недавно написался у меня рассказ «Колоратурное сопрано», в нем звучит песня, которую певала моя мать: «Помню, я еще молодушкой была». Как и что певала моя матушка? Об этом говорить можно очень долго, но здесь главное для меня не слова, а мелодии и манера пения. Например, некрасовскую «Коробушку» мама пела совсем, совсем не так, как поют ее прославленные хоры и солисты! О, я не смогу объяснить, как… Это мне, пожалуй, не под силу… Вернемся лучше опять к божаткам и крестному.
Помню, с какой осторожной торжественностью я уводил младших сестру и брата в гости к божатке Евдоше и божату Никанору. Мы долго топали полями и тропками в заветную Гридинскую, сперва вдоль речки, потом вдоль озера, опять вдоль речки, среди цветущих лугов, не замечая ни травяных запахов, ни вселенского птичьего пения. Мы сами были и душистыми лазоревыми цветами, и небесными птахами…
У Никанора и божатки, как у Коклюшкиных, деток своих тоже не было, родственную пустоту заполняли мы, дочки Никандра, жившие через дорожку, и четверо детей Виктора, обитавших в соседней деревне Помазовской. В Иванов день требовалось посетить и дочек Никандра, и семейство Виктора. Сыновья Виктора и дочки Никандра, Фаина и Зоя, всегда считали нас родственниками. Одна рано окривела, другая… Колхозный теленок был причиной краткого пребывания в тюрьме кривой Фаины во время военного лихолетья. Зоя оказалась сначала в Пундуге, затем где-то в Сибири. Там или еще в Пундуге родила сына. Этот Никашин внук попал в Сибири в колонию. За что — не известно. Там в тюрьме ему попалась в руки моя книжка, он послал мне письмо, как чеховский Ванька Жуков, наугад. Письмо меня нашло, я ответил. Дальше, в связи с Никашиным отпрыском, приходят на память сразу три песни: «Александровский централ», «По диким степям Забайкалья» и «Бродяга» (не путать с индийской песней из фильма с Раджем Капуром). Три эти русские песни певала вся наша родня, особенно про Байкал и про тайгу, «где пташки одне лишь поют», и про котомку, в которой «сухарики с ложками бьют». Увы, времена изменились в худшую сторону! Наш «сибиряк» взял на ферме лом, выдрал на моих воротах пробои, затем выдрал и пробои в двери, что ведут в избу. (Из «родственных чувств», что ли?)
Он даже полежал на моей кровати, может, и заснул, пьяный, а утром утащил подарочные часы Анфисы Ивановны, «Спидолу», барометр и что-то еще. Пытался утащить и телевизор «Юность», но бросил середь пола. Хорошо, что не тронул охот ничье ружье, висевшее на лосиных рогах.
