Автор сделала подзаголовок — «маленькая повесть с элементами фантастики, или большое стихотворение с элементами прозы». Действительно, иногда сложно отличить прозу жизни от поэзии любви, любви во всех её проявлениях.
Когда я раздвинула гардины, такие плотные на совесть, грубые, как всё купленное в СССР, да-да, те самые — помнишь, да? — которыми Ленка потом обила наши дряхлые стулья…когда я их раздвинула, мне показалось, что таким образом окно снимает халат, медленно и эротично — начиная с плеч — показывая белое, голое, и немного развратное этой унылой белизной, утро. Так раздеваются любовницы, которых давно не любят, но продолжают трахать. Я не любила белых утр, не любила, точно немытыми паклями, ниспадающие по ним стволы деревьев, а если честно, я не любила, когда слёзы начинают резать глаза тотчас, как просыпаешься.
Словно на дне зрачков разлита кислота, которая разъедает всю голову изнутри.
Мне снился какой-то хороший сон. Мне снилась радость. И иллюзия радости опять разлила кислоту в мои проснувшиеся глаза.
Зазвонил телефон.
Буквально три секунды я изучала аппарат. Но успела подумать о том, какой же он пыльный, и как бы неплохо было протереть его ваткой, смоченной лосьоном для лица.
Наверное, эти мысли нужны мне были для того, чтобы отсрочить отвечание на звонок. Мне очень нравится, когда звонит телефон. Ведь это может, в конце концов, звонить и Бог, и ты имеешь право смело на это надеяться, пока не снял трубку.
Но и в этот раз, как обычно, звонили с земли. Ольга, с которой мы вместе ходили на студию живописи при школе, и что особо нас роднило — обе мы писали стихи, которыми и обменивались частенько.
Как от Грязнули убежали и чулки и башмаки, так от Лёльки убегали мужики, родственники, квартиры и деньги.
Что-то необъяснимое плескалось в ней, как в зеркале болота- харя лешего. Она была и главной жертвой и главным палачом всего этого постоянно ускользающего от него добра. Надо было только приблизиться к ней, чтобы обжечься какой-то непонятной, но очень явственной чертовщинкой. А поселившись в обоженном, она моментально превращала его в монстра, который только о том и думал, как бы поподлее ранить Лёльку.
Ее мать была милой женщиной, с ясным взглядом, хлебосольной и говорливой, как все простые и добрые. Она чуть не зарубила дочь топором на даче. Ее отец- обыкновенный работяга, обожающий остальных своих детей и жену — остановил несостоявшуюся убийцу аргументом, что де-стой, дура, в тюрьму захотела? Страший брат поставил родителям ультиматум на никому неизвестном основании, что либо «она» уедет «отсюда» (родительского дома), либо он.
Думаю, и до сих пор он сам не знает, зачем это сказал, но 15летняя Оля оказалась на улице…
Друзья в ассортименте обещали ей помощь и вечную верность, но как крысы, первыми покидали ее жизнь на пороге бед. Не могу не прибавить, что как ни грустно, не оказалась исключением и я. Видимо, все мы те еще сволочи…
И еще в Ольге сидел- угу, он самый — поэт. Самый настоящий, неподдельный.
Умный, злой, кишащий ползающими алмазами таланта. Уже тогда в ее нелепых своим драматизмом частушках зрела здоровая медь новой, двадцать первой, двухтыщной плеяды. Только потом, много годков погодя, мы с улыбкой поняли, что лежим трупами на погосте живых рифмоплетов — время такое — а тогда нам казалось, что мы делаем, мать ее, историю, что наши аляповатые фамилии уже написаны золотом где-то там, в будущем.
И собственно, именно потому, что в Ольге сидел поэт, она изъяснялась витиевато — любила с самого обыденного зарулить в махровую философию, а философию резюмировать рваными колготками.
К тому же говорила она длинно, красиво, но вместе с тем нескладно и полубредово. И очень тихо.
И смотрела всегда в пол. Особенно когда поведывовала об очередном несчастье.
К тому же казалось, что она не ведет вольный разговор, а чешет по заученной роли, и естественно, камеры работают, работают.
Я любила Ольгу, и тогда еще думала, что в отличие от всех остальных, никогда ее не предам.
Поэтому я мужественно проснула свой мозг, и согласилась «сию же минуту» приехать, то есть подъехать, к парку возле какого-то метро (мы там часто встречались). Приехать к ней домой было, конечно, нельзя, хотя это было бы существенно удобнее, если учесть, что деньги от Лёльки давно убежали, а ко мне никогда и не прибегали, и попить чего-нибудь на природе было невозможно, а дома нас бы ждал чай, и что главное — мы бы попили его там — в тепле. Но дОма как такового у Ольги не было.
…Как ржавым ключом открывают двери в зАмки, полные тайн, так входя в скважину тела, крошечная пуля берет и открывает смерть. Я этого не понимаю. Как и ты. Как и все.
