— Нет. Ты знаешь мои правила. Дай мне то, что я хочу, и взамен, я исполню твое желание, — я отпускаю ее и поднимаюсь на ноги. Диана не встает с колен, когда я покидаю комнату. Что касается оставшейся части дня, то она проведет его со своей семьей. Всем, что от нее осталось.
По моей спине словно пробегают языки пламени, и я сильнее прижимаю ладони к стене. Мои глаза закрываются, боль приносит освобождение от гнетущих меня демонов, заполняя собой дыру, находящуюся в моей груди. Прошло две недели, а я до сих пор ни чему не научилась. Во всяком случае, со слов моего Господина. Он говорит, что я всего лишь испорченный ребенок. Позор каждой рабе, которая когда — либо только ходила по земле и гордилась своим предназначением.
Я понятия не имею, что означают эти слова, но начинаю понимать Господина чуточку лучше, чем в самом начале. Есть в его жестокости неуловимая красота. Грациозность в том, как он может ласкать мою плоть, или же заставить ее плакать. Господин говорит, что знает, в чем я больше всего нуждаюсь, и дает мне это, поэтому он выбрал наилучший момент, чтобы поставить меня к стене.
Смотреть на свою семью с каждым днем становилось все легче, но одновременно с этим я отпускала их все дальше. Тоска заставляла меня отодвигать поднос, который он передо мной ставил. Еда — это привилегия. Он подчеркивал это неоднократно. Я быстро поняла смысл этих слов, когда он отказал мне во всем, кроме измельченных кусочков хлеба и небольшого стакана воды. Эта пытка длилась почти два дня, прежде чем он принес мне приличную пищу.
Это не стало бы таким ошеломляющим, если бы в тот день я не работала непрерывно. Изнурительные упражнения заставили меня проголодаться, и я хотела съесть что — нибудь сытное после всех заданий, которые выполнила. То, что я не стояла на коленях, когда он вошел в комнату, быстро все изменило.
— Ты серьезно все еще думаешь, что сможешь сбежать отсюда? — сила, с которой вжимается в мою спину его тело, заключает меня в ловушку напротив стены. — Что я говорил тебе об этом?
— Простите, Господин, — произношу я сквозь стиснутые зубы. Все — таки официальный термин дается мне нелегко.
— Еще пять в наказание за твое неуважение. Когда я закончу с тобой, ты, черт возьми, действительно почувствуешь раскаяние.
Он отступает на шаг, и на мое тело обрушивается очередной удар. Он также силен, как и первый. Крики срываются с моих губ, а все тело уже просто горит. Я не могу думать о прошлом, просто наслаждаюсь пустотой. В этом я преуспеваю. Для меня остается загадкой: как один тип боли может облегчить другой, но меня это настолько не волнует, что в данный момент я даже не пытаюсь это выяснить. Что было, то было, и мне нужно временное освобождение от отчаянных мыслей.
— Расставь свои ноги шире и выгни спину.
Я скорее ощущаю Господина рядом с собой, чем слышу. Прикосновение его ладони к моей слегка выгнутой спине и последующий шлепок заставляют меня вскрикнуть от удивления.
— Мне кажется, что я отдал тебе четкий приказ, — он нажимает сильнее, пока мне не начинает казаться, что я не смогу прогнуться еще больше. Необходимость начать спор вертится на кончике моего языка, но я молчу из любопытства, желая увидеть, собирается ли он причинить мне боль в дальнейшем. Если продолжить сопротивляться, то результат известен, и будет лучше, если я смогу избежать этого как можно дольше. Даже если в действительности, отчаянно желаю повторения.
— Вот. Сейчас не двигайся.
Шаги удаляются, и дверь за ним закрывается. Я знаю, что должна вести себя тихо. Он наблюдает за мной из своей комнаты, независимо от того, чем сейчас занят.
Из меня вырывается глубокий вздох. Не такой уж и глубокий на самом деле. Возможно две недели — это самый большой срок из того, что он установил в самом начале. Время, по истечении которого я смогу вернуться домой. Вернуться к моей семье. Я невольно хмурюсь, осматриваясь по сторонам. Знаю, что мое желание умереть неизменно, но я пытаюсь игнорировать ту искорку, которая начала во мне расти. Она разгорается внутри меня все больше, заставляя задаваться огромным количеством вопросов. Мой Господин и Джейми не выходят из головы. Они действительно собираются удерживать меня следующие сорок лет, если я буду жива? И если я смогу сделать что — то хорошее, то что это будет?
Дверь снова открывается, заставляя меня отвлечься от размышлений.
— Хорошая девочка, — это сказано так тихо, почти шепотом, но я не могу отрицать того факта, что мой пульс учащается. Звук его голоса вызывает во мне какие — то чувства. Счастье? Это может быть оно? Нет. Это что — то больше. Глубже.
