– Садитесь! – Он указал на стул, Жженова плюхнулась на него, торопливо доставая из сумки записную книжку и ручку. – Мы ищем убийцу женщин, – решительно заговорил Самсонов, сев за стол напротив нее. – Преступник наносит им многочисленные раны заостренным предметом. Возможно, он держит дома петухов, которых оставляет рядом с жертвами на месте преступления. Если кто-то из соседей заметит, что мужчина по соседству завел петухов, пусть сообщит.
– Вы считаете, убийца живет за городом? – недоверчиво спросила Жженова.
– Возможно. Но не обязательно. Теперь главное. – Самсонов сделал паузу, чтобы журналистка осознала момент. – Убийца – либо кастрат, либо импотент. Чувствуя собственное бессилие, свое убожество, этот жалкий выродок ненавидит женщин, которых… м-м… вожделеет, но… познать не может.
– Вожделеет? – перебила Жженова. – Импотент?
– На ваше усмотрение, – отмахнулся Самсонов. – Можете, написать про эдипов комплекс заодно. Знаете, что это такое?
Журналистка скривилась:
– Очень смешно!
– Ну, мало ли. Так вот, наш жалкий импотент или кастрат может почувствовать себя мужиком, только когда втыкает в тело жертвы кол или что-то подобное. Орудие убийства заменяет ему собственный прибор.
Самсонов дождался, пока журналистка запишет все, что нужно. Жженова подняла на него глаза, поправила очки.
– Вы серьезно насчет всего этого? Не разводите меня?
– Нет. Честное слово.
– Может, вы все наврали, чтобы выставить меня идиоткой? – прищурилась Жженова.
– Зачем мне это? Вы и сами отлично справляетесь, моя помощь вам не требуется.
– Я думала, мы решили зарыть топор войны.
– Разве это война? Просто мелкие стычки на границе.
Журналистка усмехнулась:
– Как насчет смачных подробностей?
– Нет. Берите пока что дают.
Жженовой явно не хотелось уходить, но Самсонов встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Журналистка медленно поднялась, засунула записную книжку в сумку.
– Я так и напишу, – предупредила она перед уходом. – Как вы сказали.
– Отлично, – одобрил Самсонов. – Я вас провожу до двери.
Выставив Жженову, он отправился в конференц-зал. Там были только Морозов и Рогожин.
– Где остальные? – спросил Самсонов, садясь.
– Опаздывают, – ответил Коровин.
Старший лейтенант взглянул на часы.
– Ладно, начнем без них. Юр, как успехи?
Морозов отложил карманную пепельницу и вытащил из кармана своей желтой куртки записную книжку. Перелистнул несколько страниц, откашлялся. Самсонов не торопил: он знал, что опер – педант почище его самого и ему нужно собраться с мыслями, чтобы изложить все, не упустив ни одной важной детали.
– С учетом конфиденциальности сведений, которые ты мне поручил выяснить, – начал Морозов, – узнать удалось совсем немного. Рената Жмыхова покончила с собой после продолжительной депрессии, наступившей после того, как она лежала в реабилитационной клинике, где лечилась от наркозависимости. Это была вторая попытка самоубийства, первая закончилась неудачно. Собственно, тогда она и попала в клинику.
– Как она покончила с жизнью? – спросил Самсонов.
– Ввела слишком большую дозу героина.
– Может, это был несчастный случай? Почему решили, что она специально?
– Жмыхова оставила предсмертную записку.
– От руки написанную, с подписью?
– Да. А что, ты думаешь, ее могли убить?
Самсонов пожал плечами.
– Что стоит заставить человека написать такую записку под угрозой смерти? Но в любом случае, едва ли к ее смерти имеет отношение тот, кто нам нужен.
– Да уж, ни мешков, ни петухов, ни…
– Давай дальше, – перебил Самсонов.
– Ок. – Морозов взглянул в свои записи, почесал рыжие кудри на затылке. – Она тем не менее не обращалась за помощью к психологу или психиатру. Они, так сказать, сами ее нашли. О других тоже ничего в этом плане неизвестно, за исключением одного момента: Корчакова в тринадцатилетнем возрасте попала в больницу с нервным срывом. Врачи не смогли определить, в чем дело, и просто пролечили ее. В приют она вернулась через полтора месяца. Там ее наблюдал Меркальский, девочка шла на поправку, рецидивов не было.
– Откуда ты узнал об этом?
– От сотрудников приюта, которые там работали в то время.
– Ездил в детский дом?
– Ага.
Самсонов несколько секунд подумал, потом спросил:
– Они не рассказали, в чем именно проявлялся этот нервный срыв?
– Потеря аппетита, слезливость, раздражительность, истерики.
– С врачами говорил, которые ею занимались?
– Пытался. Молчат.
– Опять конфиденциальность.
– Ну, да. Плюс, я думаю, просто не помнят, это ведь когда было, да и у них таких пациентов знаешь сколько.
– Могу себе представить. Сама Корчакова никак не объясняла свое состояние? Не жаловалась ни на что?
– Как я понял, нет.
– А что по криминалу? Проходили наши женщины по полицейским базам?
– Нет. Ничегошеньки. Ни нападений, ни изнасилований, ни несчастных случаев, даже сумочку ни разу ни у одной не вырвали на улице. Только штрафы за ПДД.
Самсонов усмехнулся:
– Оплаченные хоть? Ладно, с этим ясно. – Он повернулся к Рогожину: – А ты чем порадуешь? Как там с маслом и петухами дела обстоят?
– Я подошел к делу обстоятельно, – начал Рогожин. – По твоему методу, Валер.
