Время шло, а Тарасенко не появлялся. Курсанты слонялись у здания, гадая, что могло произойти со старшиной. Без сопровождения инструктора передвижение по территории части было запрещено.
Наконец, в дверях появился Тарасенко в сопровождении незнакомого офицера.
– Взвод, строиться! – гаркнул Тарасенко. На нём не было лица, он был чем-то разгневан.
Когда курсанты построились и замерли по стойке «смирно», незнакомый офицер в звании капитан-лейтенанта заговорил:
– Товарищи курсанты! В вашем взводе произошло «ЧП». Сегодня на занятиях кто-то из вас похитил шифр для набора кода на шифраторе аппаратуры ЗАС. Всем вам известно, что шифр действующий, поэтому поступок является преступлением перед родиной и квалифицируется как раскрытие государственной тайны.
Капитан сделал паузу, о чём-то размышляя. Потом прошёлся вдоль строя, пристально вглядываясь в лица курсантов. Вернувшись к середине строя, он остановился и вновь заговорил:
– Предлагаю тому, кто это сделал, передать шифр старшине второй статьи Тарасенко немедленно. С своей стороны гарантирую не передавать дело в Особый отдел. Этот курсант понесёт только дисциплинарное взыскание в пределах прав инструктора взвода.
Капитан-лейтенант вскинул руку, посмотрел на часы, добавил:
– Даю одну минуту. После этого времени курсант будет считаться уже преступником, его дело будет рассматриваться в военном трибунале. Всё. Время пошло.
Мишка сразу догадался, кто похитил маленький листочек с кодовыми знаками.
Коля Мокроусов стоял в первой шеренге, и Мишка видел лишь его затылок и спину. В первые секунды ему даже показалось, будто спина похитителя дрогнула, и тот вот-вот сделает шаг навстречу инструктору.
Строй замер, курсанты устремили свои взгляды в асфальт и боялись шевельнуться.
Прошла минута, никто из них не вышел из строя.
– Всё, время истекло, – громко произнёс капитан-лейтенант. – Командуйте, старшина.
Тарасенко с бледным лицом и подрагивающими руками, выдавил из себя:
– Вывернуть карманы, головные уборы предъявить к досмотру.
Предварительный досмотр не дал результатов. Потом старшина заставил всех тут же раздеться до трусов. И эта процедура была напрасной. Листочек не обнаружился. Взвод завели обратно в учебный класс и закрыли на замок.
Вскоре прибыл представитель особого отдела и начал вызывать курсантов по одному в соседнюю комнату.
Дознание велось два дня. Некоторых курсантом приглашали к дознавателю по нескольку раз. Поиски пропажи велись повсюду.
Кто-то предположил, что шифр мог быть выброшен в наружный гальюн рядом с учебным корпусом. Тут же пригнали штрафников с гауптвахты и заставили ковыряться в отходах.
Колю Мокроусова арестовали в конце третьего дня. Утром в часть приехал какой-то психолог в гражданской одежде, ознакомился с материалами опроса курсантов и вычислил похитителя.
Всю ночь у кровати Мокроусова стоял конвой. Утром его увезли в неизвестном направлении.
Мишка за два дня ни разу не подошёл к Мокроусову и старался не попадаться ему на глаза. Он почему-то был уверен, что если преступление раскроют, то Николай, конечно же, подумает о нём, как о доносчике. Мишка был единственным человеком, которому Мокроусов однажды признался, как сильно ненавидит инструктора.
Это произошло во внеочередном наряде. Они в тот день несли ночное дежурство по охране периметра школы. Двигались в разных направлениях и встречались на пирсе. Было очень холодно, на какое-то время они укрылись от ветра за стопой перевёрнутых вверх днищами шлюпок. Тогда и состоялся этот разговор об издевательствах Тарасенко.
Мишка понимал, что Мокроусов совершил преступление, что это очень мерзкий поступок, недостойный военного моряка. О сохранении военной тайны и исключительной преданности Родине им твердили почти на каждом политзанятии. Поступок Николая постоянно крутился у Мишки в голове, он оценивал происшествие с разных сторон, но даже в мыслях ни разу не рассматривал возможность высказать вслух свои соображения кому-нибудь из курсантов. Он умел молчать и в душе очень надеялся, что преступление не смогут раскрыть.
«Не передал же Коля шифры какому-нибудь шпиону? – размышлял он. – Скорее всего сжевал и проглотил, а значит, и доказательств его вины не отыщется. Только бы сам он ненароком не выдал себя».
От такой мысли ему становилось легче на душе, он как бы оправдывал поступок Мокроусова и своё молчание.
Когда Мокроусова уводили, Мишка подошёл к нему ближе и тихо произнёс:
– Ты держись, Коля, не отчаивайся. Не думай обо мне ничего плохого.
В глазах Николая он не увидел презрения. Они даже на секунду вспыхнули благодарностью и тут же потухли. Увидев взгляд обречённого человека, у Мишки сжалось сердце от жалости…
Сейчас все эти события остались в прошлом. Матрос Кацапов ехал к новому месту службы и был полон уверенности в том, что на подводной лодке не найдётся такой гниды, как старшина второй статьи Тарасенко. По крайней мере, он на это очень рассчитывал. А пока в его сопроводительных документах значились тринадцать неотработанных внеочередных нарядов. Но это уже ничуть не омрачало его жизнь.
